Телефон зазвонил в половине седьмого утра, как раз когда Лена ещё стояла в коридоре с одной туфлей в руке. На экране: «Оксана». Она ответила только после того, как надела вторую туфлю, потом наконец нажала зелёную кнопку и поднесла телефон к плечу.
«Лена, мне срочно нужно около сорока тысяч. Дима едет в лагерь — этот языковой лагерь — а ещё репетитор по математике, сама знаешь, как сейчас всё дорого.»
Ни «привет», ни «как дела». Сразу сорок тысяч и Дима.
— Доброе утро, — ответила Лена.
— Да-да, доброе утро, доброе утро. Так что, сможешь перевести сегодня? Иначе потеряем место в лагере.
***
Диму ей привели зимой, когда мальчику было два года и три месяца. Оксана стояла на пороге с сумкой через плечо и коляской, в которой спал её племянник, говоря быстро, словно боялась, что её перебьют.
«Лена, всего на пару месяцев. Я сейчас просто не могу. Серёжа ушёл, у меня нет денег, надо искать работу, а куда мне с ним? Мама сказала, что ты свободна, тебе проще.»
Свободна. Это слово в семье прицепилось к Лене, как ценник, который невозможно отодрать. Тридцать один год, однушка в Кузьминках, бухгалтер в строительной фирме, не замужем, детей нет. Значит — «свободна». Значит — «тебе проще».
— Оксан, у меня работа. Я ухожу из дома в шесть, возвращаюсь в восемь.
— Ну, есть же садик! Я помогу деньгами, как только устроюсь. Пожалуйста, Лена. Пожалуйста, родная.
Мама позвонила в тот же вечер.
— Ты что, действительно выгонишь свою сестру с ребёнком на улицу? Муж её бросил, она едва держится. А ты одна, тебе не трудно. Бог не дал своих — так хоть племяннику помоги.
Если Бог не дал. И это было сказано. Мимоходом, как о погоде.
Лена взяла Диму на пару месяцев.
***
Эти пару месяцев растянулись так, что Лена перестала считать. Сначала Оксана “искала работу”. Потом работу нашла, но “с начальником не сложилось”. Потом уехала в Сочи “отдохнуть, я чуть с ума не сошла”. Из Сочи слала фото: на катере, с каким-то загорелым мужчиной, в ресторане. Деньги не присылала.
Дима начал ходить в детский сад рядом с домом Лены. Лена вставала в пять, собирала его, отводила, потом ехала на работу. Он часто болел — как все детсадовцы — поэтому Лена брала отгулы за свой счёт или ночами делала отчёты, чтобы днём быть с ним. Купила ему кроватку, затем раскладывала диван, когда он из неё вырос. Обувь, куртки, шапки — всё как-то покупалось, особо не считая, ведь как отправить ребёнка на улицу в лохмотьях?
Оксана появлялась раз в два–три месяца. Привозила игрушку, крепко обнимала Диму, плакала: «Я так соскучилась, мой хороший», а через два часа уходила — у неё были «дела», «встреча», «новый парень, ты не представляешь, какой классный».
«Ты бы хоть оставляла деньги на подгузники», — однажды сказала Лена.
«Лена, мне сейчас очень тяжело. Я тебе всё верну, как только найду работу — до последней копейки.»
Дима называл Лену «мама Лена». Сам — никто не учил. Сначала она пыталась его исправлять, говорила: «Я твоя тётя», но он не понимал, и в итоге она сдалась.
Он засыпал у неё на плече, пока она читала сказки про Крокодила Гену. В четыре года он уже знал все буквы наизусть, потому что Лена выкладывала их магнитами на холодильнике. Каждый раз он плакал, когда она уходила на работу, и ждал её у двери, когда она возвращалась.
Пять лет.
Оксана забрала его обратно тем летом, прямо перед школой.
Она пришла другая — поправилась, на ней было хорошее пальто, с ней был её новый муж Костя, который ждал в машине.
«Лена, я готова. У Кости хорошая работа, у нас есть квартира, я устрою Диму в хорошую школу — рядом есть гимназия. Спасибо, правда, ты мне так помогла.»
«Оксана, ему семь лет. Это была вся его жизнь.»
«Но он мой сын. Не делай вид, что ты не семья. Ребёнок должен быть с матерью.»
Дима не хотел уходить. Он вцепился в свитер Лены и так сильно плакал, что соседи выглядывали посмотреть, что происходит. Оксана раздражённо разжала его пальцы.
«Дима, перестань позориться. Пойдём к маме домой — увидишь, как здорово, у тебя будет своя комната.»
Лена села на пол в прихожей, пока они шли вниз по лестнице. Она слышала, как Дима плакал на лестнице. Потом входная дверь хлопнула, и всё стихло.
Она собрала его магнитики с холодильника в коробку из-под обуви и убрала на верхнюю полку шкафа.
***
Три года Оксана почти не звонила. На Новый год — быстрое «с праздником», иногда вспоминала про день рождения Лены — иногда нет. Никогда не привозила Диму в гости. «Лена, туда через всю Москву ехать — морока, он занят, у него занятия.»
Поэтому Лена ездила сама. Приносила подарки, проводила выходные с ним в парке возле их дома, когда Оксана разрешала. Дима взрослел и стеснялся обниматься на людях, но в парке, когда никто не видел, он всё ещё брал её за руку.
В конце концов перестали и эти визиты. Оксана то «на даче с Костей», то «у Димы занятия», то просто не брала трубку.
И вот — полседьмого утра. Сорок тысяч.
***
«Оксана, подожди. Что значит — сорок тысяч?»
«Я же говорю. Лагерь, репетиторы, нужна новая форма — из всего вырос. Сейчас с деньгами туго, Костя бизнес перестраивает, всё заморожено. Но ты же его любишь. Ты его воспитала. Для тебя это ничего.»
Впервые за три года Лена услышала, как Оксана сказала «ты его воспитала». Раньше всегда было — «он мой сын», «ребёнок должен быть с матерью». А теперь, когда нужны деньги — «воспитала».
«А Костя? Ты же говорила, у него хорошая работа.»
«Я тебе говорю, у него сейчас все дела завязаны. И вообще, при чём тут Костя? Он же не отец. Отец — Серёжа. Или точнее — он мой.»
«А Серёжа? Он отец. Пусть платит алименты.»
На другом конце провода раздался тяжёлый, раздражённый вздох.
«Лена, ты шутишь? Я Серёжу уже несколько лет не видела, как мне его найти? Я прошу тебя по-человечески, как сестру. У тебя зарплата, карьера, ты живёшь одна, тратишь только на себя. Я — мама, у меня ребёнок.»
«У тебя ребёнок уже десять лет. Дима не вчера родился.»
«И что? Детям всегда нужны деньги! Тебе не понять — у тебя своих нет!»
Вот оно. Лена даже не удивилась. Она знала, что это будет сказано, ожидала этого, но всё равно было ощущение, как будто облили кипятком.
«Своих нет,» повторила Лена. «Вот поэтому я пять лет твоего растила.»
— Опять ты за своё! Да отпусти уже! Сколько лет прошло, а ты всё твердить, как ты его воспитывала. Я тебя заставляла? Ты сама его забрала!
***
Тем утром Лена опоздала на работу. Она села на табуретку в коридоре, всё ещё в ботинках и пальто, и стала считать.
Раньше она никогда не считала. Никогда не хотела. Но сейчас она схватила листок—на самом деле это был рецепт врача—перевернула и стала писать на обороте.
Детский сад—платила она, без скидок, ребёнок даже не был оформлен на неё. Это раз. Одежда и обувь, каждый сезон. Это два. Игрушки, книги, развивающие вещи. Лекарства—у Димы однажды в шесть лет была пневмония, ей пришлось брать отпуск за свой счёт. Стоматолог—ходила к частному, потому что в госклиниках ждать месяц. Кровать, диван, постельное бельё, детская посуда.
Оказалось, что за пять лет она потратила столько своих денег, что могла бы взять целый год отпуска от работы.
А Оксана не дала ни рубля. Ни разу. Ни на подгузники, ни на куртку, ни на лекарства.
И теперь она просила сорок тысяч. Сегодня. Чтобы не потерять место в лагере.
Лена сложила бумажку вчетверо и убрала в сумку.
***
Вечером Оксана снова позвонила. На этот раз она была спокойнее, говорила осторожнее.
— Лена, ты подумала? Я не настаиваю на сорока. Пусть даже тридцать. Или хотя бы двадцать пять, только на лагерь.
— Я тебе ничего не дам, Оксана.
Тишина.
— Как это ты мне ничего не дашь?
— Именно так. Ни сорок, ни двадцать пять. Ты же его мать. Ты забрала его, когда тебе было удобно. Теперь твоя очередь его содержать.
— Лена! — её голос повысился. — Как ты можешь так говорить? Это же Дима! Ты же его на руках носила!
— Да, носила. Пять лет. Бесплатно. А в это время ты на катерах каталась в Сочи. Помнишь, я тебя просила оставить денег на подгузники? Ты говорила: «Вот устроюсь на работу, всё отдам». Где мои деньги, Оксана? До последней копейки, ты обещала.
— Ты… ты вспоминаешь прошлое? Тогда я не могла справиться ни с чем! Моя жизнь разваливалась!
— А моя нет? Я вставала в пять утра каждый день. Работала над отчётами по ночам, чтобы днём быть с ним. Я три года не выходила замуж, потому что, честно, кому нужна женщина с чужим ребёнком, которого даже нельзя было усыновить, потому что его мать была жива и разъезжала по морям.
Кто-то начал плакать на другом конце. Настоящие ли это слёзы или нет, Лена уже давно не могла понять.
— Я думала, ты его любишь, — тихо сказала Оксана.
— Да, я люблю его. Поэтому я не дам тебе денег. Потому что они не пойдут на лагерь. Я знаю твои «лагеря». Найди Серёжу, оформляй алименты—это законно, это правильно. Или попроси Костю, раз ты теперь замужем. Но я не банкомат, который можно включить каждый раз, когда у тебя нет денег.
***
Её мать позвонила через два дня. Лена знала, что так и будет.
— Лена, правда то, что я слышала? Ты отказала сестре?
— Привет, мама.
— Не надо мне тут «привет»—ответь мне! Оксана в слезах, её сын пропускает летний лагерь, а ты, его тётя, жалеешь денег! Тебе не стыдно?
— Мама. Я пять лет растила Диму. Где была Оксана?
— У неё был тяжёлый период! Почему ты ведёшь себя как прокурор и всё считаешь? Семья—это семья, а ты относишься к ней как к чужой.
— Семья, говоришь. А когда мне уже было поздно заводить своих детей, и вместо своей жизни у меня остался чужой ребёнок—это какая такая семья была?
Мать на секунду задумалась.
«Ты же сама согласилась. Никто тебя не заставлял.»
«Я согласилась, потому что ты сказала: ‘Бог не дал тебе своих, так хоть помоги племяннику.’ Помнишь? Помочь. Я и помогала. Пять лет. А теперь Оксана требует ещё, и я снова плохая.»
«Она не требует, она просит!»
«Нет, мама, она требует. С её ‘ты должна’ и ‘у тебя своих нет’. Это не просьба.»
«Послушай меня, Лена»,—мать понизила голос, и Лена поняла, что это будет окончательный приговор. «Если не дашь денег, не приезжай на праздники. Если тебе так мало значит семья.»
«Хорошо»,—ответила Лена. «Не приеду.»
Она первая положила трубку. Раньше всегда ждала, пока мать договорит.
***
Через неделю Оксана разыграла свой последний козырь. Прислала сообщение—длинное, на полэкрана.
Сообщение было простое: «Если ты такая, я всем скажу, что твоя собственная тётя отказалась помочь ребёнку. Что ты его бросила, просто выбросила за ненадобностью. Вот посмотрим, как на тебя тогда станут смотреть.»
Лена прочитала это, стоя у плиты. Прочитала дважды. Потом ответила, медленно подбирая каждое слово.
«Ну давай, расскажи им. А я покажу чеки. Я их сохранила — за садик, за врачей, за всё. Целых пять лет. И расскажу, как ты даже на подгузники денег не оставляла, пока каталась по Сочи. И как потом забрала Диму, когда тебе самой удобно стало, и три года меня к нему не подпускала. Посмотрим, Оксана, кого люди осудят.»
Конечно, у неё были не все чеки. Лишь несколько — какие-то бумаги из поликлиники, договор с детсадом. Но Оксана этого не знала. И Оксана замолчала.
Навсегда.
***
Прошла весна, началось лето. На 65-летие матери Лену не пригласили. Она узнала только потому, что кузина выложила фотографии с праздника — там были все: Оксана, Дима в новой рубашке и мать во главе стола. Только её не было.
Лена посмотрела на Диму на той фотографии. Он резко вырос, неуклюжий, как все подростки, но глаза у него были точно такие же—она бы узнала их везде. Те же глаза, что смотрели на неё, когда она читала ему про крокодила Гену.
В июне позвонили, поздно вечером, с незнакомого номера.
«Мама Лена?» — голос срывался то на низкий, то на высокий. «Это я, Дима. Я с телефона друга звоню. Мама не разрешает мне тебе звонить, говорит, ты нас бросила.»
Лена опустилась на табуретку.
«Димка. Я никогда тебя не бросала. Ты слышишь? Никогда.»
«Я знаю», — тихо ответил он. «Я помню, как ты магнитные буквы на холодильник ставила. Я всё помню. Просто мама говорит другое.»
Они разговаривали минут десять. О школе, о том, что теперь занимается робототехникой, что что-то паяет. Лена слушала, почти не дыша, боялась спугнуть его. В конце он сказал:
«Я ещё позвоню. Только, пожалуйста, не говори маме, ладно? А то она отберёт телефон.»
«Я не скажу», — пообещала Лена. «Звони когда хочешь, солнышко.»
В трубке прозвучал сигнал.
***
Он позвонил ещё дважды. Потом перестал—может, у друга закончились деньги на телефоне, может, Оксана всё узнала. Лена не знала. Номер, с которого он звонил, больше не отвечал.
Она потянулась к верхней полке шкафа и сняла старую коробку из-под обуви. Открыв её, нашла цветные магнитики—синяя «А», красная «Б», жёлтая «В». Это были те самые буквы, которыми он учился читать, лежа у неё на плече.
Лена выложила магнитики на холодильнике, ставя их одну за другой, как делала когда-то. «Д», «И», «М», «А». Она постояла, посмотрела на них. Потом взяла телефон, нашла последний номер, с которого он звонил, и сохранила его в контактах. Назвала «Дима». В конце положила телефон на стол экраном вверх—на случай, если вдруг придёт сообщение или кто-то позвонит.