Впервые за шестнадцать лет Вера решила удивить мужа, встретив его после командировки. Она приехала в аэропорт на час раньше и заметила его в кафе. Он держал за руку седую женщину и смеялся так, как Вера давно не видела его смеяться дома.
Вера приехала в аэропорт на час раньше, потому что она всегда приходила заранее. Будь то вокзал, прием у врача, собрание родителей или даже собственная свадьба — она всегда была раньше всех. На этот раз час времени стоил ей шестнадцати лет брака, но, паркуясь на третьем уровне, она не знала, что её ждет.
А утро началось, как обычно.
На кухне пахло тестом и жареным луком. Вера, в старом фланелевом халате с отсутствующей пуговицей на талии, стояла у плиты и лепила пельмени, аккуратно выкладывая их по восемь штук в ряд. Глеб любил пельмени с бараниной. Он всегда говорил, что в командировках ест только гречку и котлеты из столовой, поэтому каждый раз, когда он возвращался, Вера обязательно готовила что-то домашнее. Так было заведено. Вера всегда придумывала эти маленькие ритуалы и за всем следила.
К холодильнику записка была прикреплена магнитом в форме маленького самолёта. Её почерком, мелким и сильно надавленным: “Рейс 18:40. Кольцово. Такси сам.” А ниже, ручкой чуть другого цвета: “Рубашки в шкафу, синюю не бери.”
— Мам, зачем ты столько лепишь? — Соня вошла на кухню в наушниках, один снят и болтается на шее. — Папа же один.
— Папа голодный.
— Папа взрослый. Он и сам может сварить пельмени. Из пачки.
— Он не будет есть из пачки.
Соня открыла холодильник и долго в него смотрела, будто в кино, потом закрыла, ничего не взяв. Ей было шестнадцать, ростом метр шестьдесят восемь — на три выше матери, и она этим гордилась. Волосы были окрашены в пепельный блонд, но у корней уже отрастал свой, каштановый цвет.
— Он и в прошлый раз не ел, — сказала дочь. — Просто зашёл, сказал: «спасибо, Вера», и лёг спать.
— Он устал.
— Он всегда устал.
Вера не ответила. Мука на её пальцах высохла и стянула кожу, она растёрла руки, стряхивая белые хлопья на стол. Шестнадцать лет. Глеб ездил в командировки последние девять, по две недели в месяц, иногда по три. Он был инженером по монтажу хлебопекарного оборудования: Новосибирск, Москва, Пермь, Тюмень. Возвращался уставший, пахнущий самолётным кофе и чужими гостиницами, целовал её в висок, ставил сумку в коридоре и сразу шёл в душ. Задерживался там надолго. Иногда до сорока минут.
Она считала. Она вела учёт всему.
— Слушай, — Вера вытерла руки о полотенце. — А если я его встречу?
Соня вынула второй наушник.
— Что ты имеешь в виду?
« Я имею в виду, я поеду в аэропорт. С цветами. Как в кино.»
« Мам, ты ни разу не встретила его в аэропорту за шестнадцать лет.»
« Именно.»
Дочь посмотрела на неё задумчиво, почти по-взрослому, и Вере вдруг стало неловко, как будто её поймали на чем-то плохом. Но на чем? На желании сделать что-то хорошее для собственного мужа?
«Он не любит сюрпризы», — сказала Соня.
«Откуда ты знаешь?»
« Он тебе об этом говорил. Помнишь, ты заказала ресторан на его сорокалетие, а он хотел поехать на рыбалку?»
Вера помнила тот ресторан. Двенадцать гостей, торт с цифрой, душевные тосты. Глеб улыбался весь вечер, а по дороге домой повернулся к ней и сказал: «Спасибо, Вер. Я серьёзно.» Потом всю дорогу молчал. Тогда ей показалось, что он просто был растроган.
« Он показывал эти фотографии всем целый месяц после этого», — сказала Вера.
« Это ты всем их показывала», — поправила её Соня. — «А он просто стоял рядом.»
К обеду пельмени были уже разложены по морозильнику — три пакета, каждый аккуратно подписан маркером. Вера приняла душ, высушила свои тёмно-каштановые волосы до плеч и долго выбирала, что надеть. Горчичный плащ, купленный прошлой весной и надетый всего два раза, казался подходящим. Глеб сказал, что он яркий. Она до сих пор не знала, был ли это комплимент.
В цветочном магазине у метро воздух был насыщен запахом сырой земли и хризантем. Продавщица в зелёном фартуке спросила её:
«Кому они?»
« Для моего мужа.»
«Ваш муж», — повторила продавщица с улыбкой. — «Это редко услышишь. Обычно всё наоборот — мужья покупают женам.»
« Он возвращается из командировки.»
« Тогда тюльпаны. Жёлтые. Мужчины не любят розы, им неловко их держать.»
Вера взяла девять жёлтых тюльпанов. Стебли были холодные и скрипели, пока продавщица заворачивала их в крафтовую бумагу. Вера держала букет, как будто несёт торт, осторожно шла к машине, боясь уронить.
Приложение на её телефоне показывало: рейс из Москвы, по расписанию, прилёт в 18:40. Она выехала в 16:50. Дорога должна занять около сорока минут, на всякий случай — пятьдесят. Но Вера знала себя: ей было бы куда проще ждать у сектора прилёта, чем наспех вбегать в последний момент, запыхавшись и взволнованной.
По Кольцовскому шоссе грохотали грузовики. Небо было низким, мартовски-серым, с жёлтой полосой на горизонте. В машине пахло тюльпанами и чуть-чуть бензином. На зеркале висел брелок, который она повесила пять лет назад: маленькая иконка и янтарная бусина.
И всю дорогу Вера репетировала.
Она представила, как Глеб выходит из-за раздвижных дверей — усталый, с сумкой через плечо, в своей серой куртке с изношенной левой манжетой. Она представила, как он замечает ее, наблюдает, как меняется его лицо. Что бы он сказал? “Вер, что ты здесь делаешь?” А может, ничего — может быть, он просто обнял бы ее. Он давно уже не обнимал ее так, как она помнила.
Зал прилёта был ярким и гулким. Пахло кофе, мокрой обувью и чем-то сладким из пекарни. Вера взглянула на часы над табло: 17:38. Ровно час до посадки—если только рейс не прибудет раньше.
Она прошлась вдоль табло прилётов и нашла свой рейс: «Москва. 18:40. По расписанию.» Сразу выше была еще одна строка: «Москва. 16:05. Прибыл.»
На этот рейс она не обратила внимания. Зачем ей это было нужно?
Люди стояли в очереди за ограждением, держа таблички. Женщина в пуховике несла мальчика лет четырех, который грыз баранку. Двое мужчин в рабочей спецодежде спорили о грузовом вагоне. Вера поставила сумку у ног, поправила букет и поняла, что хочет кофе. Не потому что устала — просто ей нужно было чем-то занять руки.
Кафе было сразу справа от выхода, за низким стеклянным ограждением, увитым искусственным плющом. Деревянные столы, выпечка под стеклянными колпаками, аромат корицы. Вера подошла к стойке, открыла кошелек и подняла взгляд.
За дальним столиком у окна сидел Глеб.
Сначала она не поверила. Мужчина в синем свитере, с короткими волосами, начинающими седеть на висках, широкими плечами и лёгкой сутулостью—таких много. Но потом он повернул голову, и она увидела шрам над его правой бровью, тонкую белую полоску длиной около сантиметра, тот самый, который он получил в девятнадцать, когда упал с велосипеда. Она целовала этот шрам в первую ночь, которую они провели вместе.
Глеб рассмеялся.
Это был не тот смех, с которым он смеялся дома, глядя с Соней какую-нибудь передачу. Не вежливый, не маленькая усмешка уголком губ. Он смеялся всем телом, откинувшись на стуле, закрывая глаза рукой, как делают люди, когда что-то настолько смешно, что хочется плакать. Вера не видела этого жеста уже десять лет. А может, и больше.
Напротив него сидела женщина.
Она была старше. Гораздо старше. Её седая коса, толстая и почти до пояса, была перехвачена чёрной резинкой. На ней был серый вязаный кардиган, а руки были тонкие. Вера едва могла разглядеть её лицо; женщина сидела, слегка повернувшись к окну.
И Глеб держал её за руку.
Он накрывал её руку своей и не отпускал. Большим пальцем медленно водил по её костяшкам, туда и обратно.
«Девушка, что будете заказывать?» — спросил бариста.
Вера не ответила. Её пальцы сжали бумагу букета так крепко, что она громко зашуршала.
«Девушка?»
«Ничего. Спасибо.»
Она спряталась за колонной. Спиной прижалась к холодному мрамору. Сердце у неё не болело, ничего такого, нет—просто вдруг стало трудно глотать, словно рот внезапно пересох. Вера сглотнула. Потом сглотнула ещё раз.
Он прилетел рейсом в 16:05. Он уже сидит там полтора часа. С ней.
Кто она?
В голове быстро и аккуратно выстроились теории, как пельмени на подносе. Коллега? Какая коллега старше шестидесяти? Попутчица? С попутчицами за руки не держатся. Любовница? Эта женщина может быть его матерью.
Вера выглянула из-за колонны.
Седовласая женщина говорила, жестикулируя руками. Глеб слушал, поддерживая подбородок кулаком, кивая в ответ. На столе стояли два бумажных стаканчика и тарелка с пирожками. Один пирожок был надкусил. Глеб ел только с капустой. Только с капустой. Вера двенадцать лет пекла ему мясные, пока он наконец не сказал, что, вообще-то, мясные ему не нравятся.
Она достала телефон. Руки её не слушались—пришлось дважды нажать на значок контактов, прежде чем он открылся.
Звонок прозвучал один раз. Потом второй. За стеклом Глеб посмотрел на карман, достал телефон, посмотрел на экран. Его лицо тут же изменилось. Плечи напряглись, спина выпрямилась, улыбка исчезла, словно вода, уходящая в песок.
«Да, Вера.»
«Привет. Ты где?»
«В Домодедово. Сижу у выхода на посадку. Скоро объявят посадку.»
Вера наблюдала за ним с другого конца зала. Он сидел в двадцати метрах, спиной к окну, пока чей-то самолёт приземлялся снаружи.
«Без задержек?» — спросила она.
«Похоже, нет. Зачем ты звонишь?»
«Без причины. Я сделала пельмени.»
«С бараниной?»
«С бараниной.»
«Спасибо, Вера. Ладно, объявляют посадку, мне пора.»
Он положил телефон экраном вниз. Седовласая женщина что-то сказала, он покачал головой и потер переносицу двумя пальцами. Затем снова взял её за руку.
Вера пошла к выходу.
Не спеша. Спокойно, чтобы не привлекать внимания. Тюльпаны стали тяжёлыми в её руке, и когда она подошла к дверям, заметила мусорную урну и остановилась возле неё, но не смогла отпустить. Поэтому она вынесла букет на парковку, на ветер, и оставила его на заднем сиденье, словно откладывала то, что ей на самом деле не принадлежало.
Дома Соня сидела на подоконнике в своей комнате, поджав под себя ноги.
«Ну?» — крикнула она через коридор. «Ты встретила её?»
«Рейс задержали.»
«А цветы?»
«В машине.»
Вера зашла на кухню и включила чайник. Она стояла и смотрела, как на стенках начинают появляться первые пузырьки. Налила в стакан воду из-под крана, поднесла к губам, потом поставила обратно, так и не отпив.
Почему она ушла? Надо было подойти. Сесть рядом с ним, положить букет на стол, поздороваться и посмотреть, что он будет делать дальше. Любая нормальная женщина подошла бы.
Но она не смогла. Ноги не слушались. Что-то внутри подсказывало: если она подойдёт, придётся услышать его ответ.
В 20:25 в коридоре щёлкнул замок. Вера так вздрогнула, что ложка задзвенила о блюдце.
“Я дома,” — сказал Глеб.
Он вошёл, пахнущий улицей и лёгким оттенком корицы. Поставил сумку на скамейку, повесил куртку и поцеловал Веру в висок. Это было сухо, по привычке.
— Как прошёл перелёт? — спросила она.
— Нормально. Над Казанью трясло.
— Сильно трясло?
— Терпимо.
Она наблюдала, как он мыл руки на кухне, хотя в ванной тоже была раковина. Он всегда мыл руки на кухне. Долго, с мылом, до локтей, как хирург.
— Я отварю пельмени, — сказала Вера.
— Не надо, Вера. Я поел в самолёте.
— Но там всегда только курица с рисом.
— Да, курица с рисом.
Он лгал так легко, что у неё сжались челюсти. Пирожки с капустой. Корица. Седая коса.
— Соня спрашивала о тебе, — сказала она.
— Сейчас к ней пойду.
И он пошёл к их дочери. Вера слушала из коридора, как они разговаривали. Соня смеялась, а Глеб рассказывал историю о попутчике, который так боялся, что всю дорогу держался за рукав стюардессы. Этот пассажир. Эта стюардесса. Он сочинял на ходу, и у него это хорошо получалось.
Она достала из морозильника пакет с пельменями, посмотрела на свою надпись: “баранина, 48 шт.”, и убрала обратно.
В ту ночь Глеб спал на спине, закинув руку за голову. Вера лежала рядом, слушая его дыхание. Оно было ровным, глубоким. Разве человек, который врёт, может спать вот так? Она всегда думала, что лжецы спят плохо.
Его сумка была в коридоре. Она знала, что она там, даже не видя. Молния на боковом кармане, том самом, где он всегда держал документы.
Не надо, сказала себе Вера. Это уж слишком.
В 2:40 она встала, накинула халат и пошла в коридор.
Посадочный талон был в боковом кармане, сложенный вчетверо. Вера развернула его под кухонным светом. “Москва. Екатеринбург. Вылет 12:20.” Это был не вечерний рейс. Днём.
Под посадочным талоном она нашла кое-что ещё. Маленький прозрачный пакетик, внутри — засохшая веточка лаванды, перевязанная ниткой, и сложенная записка на линованной бумаге. Вера развернула её. Крупный, аккуратный почерк, завиток на букве “д”: “Глебушка, в этот раз не забудь таблетки от давления. Проверю. Ф.”
Ф.
Она прочитала записку трижды. Глебушка. Так могли называть его только в детстве. Наверное, мать. Вера не была уверена. С матерью она виделась всего пару раз, давным-давно, а потом всё закончилось так, что не хотелось вспоминать.
В кармане был ещё старый чек, несколько скрепок и квитанция из аэропортового кафе. Два американо, четыре пирожка с капустой. Дата. Время: 16:32.
Потом Вера сделала то, чего никогда раньше не делала. Взяла его телефон с коридорного столика, где он стоял на зарядке. Она знала пароль: день рождения Сони. Он его не поменял.
Было три контакта под буквой “Ф”. Фёдор Сергеевич, начальник мастерской в Тюмени. «Оконная компания» с номером мастера. И просто «Ф.». Без фамилии. С номером, начинающимся на девятьсот восемь.
Сообщений с «Ф.» не было. Совсем. Ни одного сообщения. Только звонки. Вера пролистала журнал вызовов: каждую неделю, иногда дважды. По воскресеньям, всегда в одно и то же время—в 7 утра—когда она еще спала. Звонки длились двадцать минут. Иногда сорок.
Она положила телефон обратно на место, экраном вниз, как было раньше. Стояла в темноте. В кухне гудел холодильник, где-то у соседей булькала вода в трубах.
Что ты делаешь, Вера? Проверяешь карманы мужа по ночам. Как будто ты в каком-то дешевом сериале.
Но ее рука все еще помнила маленький лавандовый мешочек. Сухие стебли кололись сквозь пластик.
Она вернулась в кровать и провела остаток ночи, уставившись в потолок, где лежал желтый квадрат от фонаря. Квадрат медленно исчезал. К шести утра исчез совсем.
Утром Глеб сам сварил кофе. Турку он доставал редко, говорил, что слишком много мороки.
— Что с тобой сегодня? — спросил он, ставя перед ней чашку.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты выглядишь бледной.
— Плохо спала.
— Опять давление?
— У меня нет проблем с давлением, Глеб. Это у тебя такие проблемы.
Он поднял бровь со шрамом.
— С чего ты это взяла?
— Ты принимаешь таблетки.
— Какие таблетки?
Вот так. Спокойно, без паузы. Вера помешивала кофе, хотя не добавляла туда сахара.
— Забудь, — сказала она. — Наверно, мне показалось.
— Ты многое себе воображаешь.
Сказал это без злости, почти весело, и повернулся к окну. Во дворе дворник в оранжевом жилете сбивал длинной палкой сосульки с козырька подъезда. Сосульки с грохотом падали и разбивались.
Вера смотрела на спину мужа.
Когда он стал таким? Или он всегда был таким, а она просто не замечала? Она знала о нем всё уже шестнадцать лет. Какую пасту он любил, как солил суп, почему отказывался есть мясные пирожки. Нет, о пирожках узнала только через двенадцать лет. Сколько еще таких вещей, как эти пирожки?
После завтрака Глеб ушел в офис сдать отчет. Вера осталась одна. Соня ушла в школу, хлопнув дверью так, что с вешалки упал шарф.
Вера позвонила подруге.
Лида работала старшей медсестрой в поликлинике и говорила так, словно делала записи в карточке пациента: коротко, по делу, с диагнозом в конце.
— Итак. Седые волосы, ты говоришь?
— Седые. Коса до пояса.
— Сколько примерно лет?
— Около семидесяти. Может, чуть меньше.
— Понятно. Он держал ее за руку?
— Держал, Лида.
— Ну, не знаю. Может, она клиентка. Может, из какой-то благотворительной организации. Мужчины сейчас помогают разным фондам.
— С клиентами не разговаривают по телефону сорок минут в семь утра.
Лида на мгновение замолчала. Вера слышала, как кто-то стучит в дверь её офиса на том конце.
“Вера. Только не накручивай себя. Сначала выясни всё сама.”
“Как?”
“Как все. Спроси его прямо.”
“А если он соврёт?”
“Он уже солгал. Хуже не будет.”
“Будет хуже, Лида. Хуже, если он скажет правду.”
Подруга не ответила. Потом вздохнула:
“Ладно, у меня тут приёмная полная. Позвоню тебе вечером. Держись.”
Вера положила телефон на стол. Он лежал там, экран вверх, и молчал.
Следующая командировка Глеба была через одиннадцать дней. Пермь. Вера знала это, потому что сама отметила это в календаре на холодильнике.
Все эти одиннадцать дней она жила словно по канату. Утром готовила завтрак. Днём работала из дома — вела бухгалтерию для трёх маленьких фирм, и цифры в таблицах всегда сходились, как раньше. Вечером — ужин, телевизор, разговоры ни о чём.
Глеб казался прежним собой. Или она уже забыла, каким он был?
Она стала замечать. Как он проверял телефон утром в воскресенье, выходя на балкон только в носках, хотя на улице было минус пять. Как задерживался в душе. Как, когда она спрашивала: «Ты меня любишь?», он отвечал: «Вера, что за вопрос», — а это не было ни да, ни нет.
Однажды она спросила его:
— Глеб, когда ты в последний раз думал о своей матери?
Он резал хлеб. Нож остановился на полбулке.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто так. Соня спрашивала о бабушке. В школе делают генеалогическое древо.
— Скажи Соне, что бабушки больше нет.
— Это не так, Глеб. Она где-то жива.
Он положил нож. Аккуратно, лезвием к стене.
— Вера. Ты тогда сама сказала: она или мы. Помнишь?
— Помню.
— Вот.
Он вышел из кухни, оставив хлеб наполовину нарезанным. Корка торчала в сторону.
Вера помнила. Конечно, помнила. Их свадьба, кафе на Малышева, пятьдесят гостей. Мать Глеба, Фаина, пришла пьяной. Рыжая, фиолетовая помада, платье с люрексом. Сначала пела, потом плакала, потом поскандалила с мамой Веры — кто кого сильнее любит. К концу вечера из коробки для подарков исчез конверт с деньгами, тридцать тысяч от тёти Веры. Конверт нашли в сумке Фаины. Она кричала, что не брала, что её подставили, что Вера — змея.
После этого были ещё два года. Поздние звонки. Просьбы о деньгах. Она пришла в больницу после рождения Сони, с бутылкой в сумке. И тогда Вера сказала: или она, или мы. Сказала, вдвоём, в коридоре роддома, держа на руках новорождённую дочь.
Глеб выбрал их.
Он перестал навещать мать. Не звонил, по крайней мере при Вере. Больше о ней не говорил. Вера думала, что это его освободило. Она верила в это.
А теперь — седая коса. «Глебушка». Буква «Ф».
Нет. Не может быть. Та Фаина была шумной, рыжеволосой, с фиолетовыми губами и хриплым смехом. Женщина в аэропорту сидела тихо, в сером кардигане, с тонкими, почти прозрачными руками.
Люди так не меняются.
Или всё же меняются?
В день командировки Глеб улетал утром в 7:15. Вера проснулась вместе с ним, сделала бутерброды и положила их в контейнер. Он наблюдал за всем этим с каким-то странным выражением лица.
— Почему ты не спишь?
— Просто не могу уснуть.
— Вера, ты в порядке?
— А ты?
Он замер в дверях. Сумка на плече, куртка расстегнута. Вера заметила, как у него дернулась кадык.
— Всё хорошо, — сказал он. — Я вернусь в среду.
— Во сколько у тебя рейс?
— Вечерний. Около семи. Я тебе напишу.
— Напиши мне.
Он ушёл. Вера закрыла за ним дверь и прижалась к ней лбом. Металл был холодным.
Вечер. Около семи.
Она открыла сайт авиакомпании и проверила расписание. В среду из Перми было два рейса. Один в 19:10, другой в 14:30.
В среду Вера направилась в аэропорт к часу тридцати. Цветов она не принесла.
Она приехала заранее и выбрала место в кафе, села за столик у колонны, чтобы видеть весь зал и дальний угол у окна. Заказала чай с чабрецом. Бариста—молодая женщина, та же, что и в прошлый раз—посмотрела на неё и, кажется, узнала.
В 14:15 в кафе вошла седая женщина.
Вера сразу её заметила. Коса, серый кардиган, на этот раз поверх тёмно-синего платья. В руках—тряпичная сумка с вышитым подсолнухом. Женщина подошла к дальнему столику у окна, села и достала из сумки маленький термос. Затем—две фарфоровые чашки с синей каёмкой. Она поставила их на стол, одну напротив другой.
Бариста окликнула её из-за стойки:
— Фаина Аркадьевна, как обычно?
— Как обычно, Ирочка. Два с капустой. И один с вишней, сегодня он заслужил что-то сладкое.
Голос у неё был тихий и немного хриплый. Вера сразу её узнала, и у неё скрутило живот. Даже не столько по голосу—скорее по интонации. Протянутое “сла-а-а-адкое” прозвучало точно так же, как шестнадцать лет назад на свадьбе, когда она поднимала тост за молодых.
Фаина Аркадьевна. Её свекровь.
Вера наблюдала за ней и не могла отвести взгляд. Где рыжие волосы? Помада? Сейчас эта женщина была худой, статной, с узким лицом, покрытым глубокими морщинами у рта. Без макияжа. На левой руке простое, тонкое и сильно стёртое обручальное кольцо. На запястье—часы на кожаном ремешке. Она сидела и, глядя в окно на взлётную полосу, чуть двигала губами. Молилась? Считала?
В 14:40 объявили посадку на рейс в Пермь.
В 15:05 Глеб вошёл в кафе.
Фаина встала, чтобы его поприветствовать. Он крепко обнял её, наклонившись, потому что был выше на голову. Она что-то прошептала ему в плечо и похлопала по спине. Потом отстранилась, взяла его лицо в ладони и внимательно осмотрела, осторожно поворачивая его из стороны в сторону, как осматривают ребёнка после болезни.
«Похудел,» сказала она. Вера услышала каждое слово. «Снова не ешь.»
«Я ем, мама.»
«Ты взял свои таблетки?»
«Взял.»
«Покажи.»
Он залез в карман и достал блистер. Фаина взяла его, пересчитала пустые ячейки и кивнула.
«Молодец. Садись.»
Они оба сели. Она налила ему из термоса. Над чашкой с синей каймой поднимался пар.
Вера сидела за колонной, её чай с чабрецом остывал перед ней. Руки лежали у неё на коленях. Она их не чувствовала.
Мама.
Он сказал «мама» так просто, как будто говорил это каждую неделю. А может, и действительно говорил. По воскресеньям. В семь утра. Сорок минут.
Сколько лет? Сколько лет он сидит в этом кафе, прилетает дневным рейсом, чтобы провести три часа с матерью, а потом возвращается домой к жене, которая лепит пельмени и подписывает пакеты маркером?
Вера сидела и слушала.
«Как Сончка?» — спросила Фаина.
«Растёт. Покрасила волосы — какой-то серый.»
«Пепельно-русый, сейчас так модно. Покажи фото.»
Он достал телефон и пролистал. Фаина посмотрела, держа экран подальше от глаз, как делают дальнозоркие. Долго рассматривала фотографию. Потом провела пальцем по экрану, по лицу внучки, и вернула телефон.
«Похожа на тебя. Подбородок твой.»
«На Веру похожа.»
«И на Веру тоже похожа. Глаза. Такие серьёзные.»
Глеб промолчал и отломил кусок пирожного.
«Как Вера?» — спросила мать.
«Всё хорошо.»
«Глеб.»
«Что?»
«Я спрашиваю, как Вера. А не о погоде.»
Он положил пирожное, потер переносицу двумя пальцами — точно так же, как в прошлый раз.
«Не знаю, мама. Она что-то чувствует. Смотрит странно. Вчера спросила про таблетки.»
«Может, пора?»
«Нет.»
«Двенадцать лет, сынок. Двенадцать лет ты у неё за спиной.»
«Мама, мы же уже это обсуждали.»
«Мы обсуждали. И всё равно скажу: ты врёшь не ей, а себе. Она свою свекровь давно похоронила. А ты — ты живёшь в двух домах, и оба — на расстоянии одного аэропорта.»
Глеб усмехнулся коротко и без радости.
«Как ты и сказала. Один аэропорт между.»
«А как ещё мне сказать? Ты приходишь ко мне, будто на отдых. Сидишь, согреваешься, а потом снова туда, к своим пельменям.»
«Мама. Давай не про пельмени.»
«Не буду. Прости.»
Она положила руку на его. Он не убрал её.
Вера встала. Стул заскользил по плитке, привлекая внимание бариста Иры. Фаина Аркадьевна тоже подняла глаза на звук, инстинктивно.
И их взгляды встретились.
Фаина узнала ее мгновенно. Вера увидела это: глаза свекрови немного расширились, рука на сыне сжалась крепче, губы приоткрылись. Но старшая женщина ничего не сказала. Ни слова. Она просто смотрела, не моргая, а потом очень медленно убрала руку со стола.
Глеб заметил, что его мать смотрит мимо него, и начал оборачиваться.
Вера вышла из кафе до того, как он смог увидеть ее лицо.
Парковка, третий уровень. Бетон, запах выхлопа и сырости. Вера сидела в машине, обе руки на руле, двигатель не заводила.
Двенадцать лет.
Она считала про себя, как всегда. Соне — шестнадцать. Двенадцать лет назад дочери было четыре. В тот год Глеб устроился на новую работу и начал ездить в командировки. Тогда он внезапно стал спокойнее, перестал взрываться из-за мелочей и за ужином молчал. Тогда она подумала, что он наконец-то повзрослел.
Он не повзрослел. Он нашёл свою мать.
Или это мать нашла его?
Вера достала влажные салфетки из бардачка, вытерла лицо, хотя оно было сухим. Салфетка пахла алоэ. Она сжала ее в кулаке.
Звонок. Глеб.
Она смотрела, как экран загорался, потом гас. Снова загорался. Третий раз. Четвертый.
На пятый звонок она ответила.
— Вера. Где ты?
— На парковке.
— Какой?
— Прямо под вами. Третий уровень.
Пауза. Она слышала через телефон шум терминала, объявление о рейсе в Сочи.
— Я приду к тебе, — сказал Глеб.
— Нет.
— Вер.
— Я сказала нет. Останься с ней. Допей чай из термоса. Ты не спешишь — тебе лететь только вечером, около семи.
Он замолчал. Затем спросил:
— Давно ты знаешь?
— Две недели.
— И ты ничего не сказала.
— А ты двенадцать лет ничего не говорил, Глеб. Мне еще долго догонять.
Она закончила звонок и завела мотор.
Она медленно ехала домой, держась правого ряда и пропуская всех. Мимо проносились грузовики, забрызгивали стекло грязной водой, и дворники не справлялись. Вера всматривалась сквозь грязь, думала о тех чашках с голубой каемкой. Две фарфоровые чашки. Не те, что покупают для случайной встречи. Их носят в тканевой сумке, завернув каждый раз в полотенце, чтобы не разбились. Годами.
Соня сидела на кухне и ела пельмени. Прямо из кастрюли, вилкой.
— Мам, я сама их сварила, — сказала она с полным ртом. — Где ты была?
— Ходила по делам.
— Папа звонил. Ну, раза пять. Сказал, если ты придешь, передать, что он тоже скоро будет.
— Но он ведь должен прийти вечером.
— Не знаю. Он просто сказал — скоро.
Вера сняла пальто. Горчично-желтое, яркое. Повесила его на крючок и долго поправляла воротник.
— Соня. Ты помнишь бабушку? Папину маму?
Дочь перестала жевать.
— Нет. Как я могу? Ты всегда говорила, что она ушла, когда я была маленькой.
— Я так и говорила.
— А что случилось на самом деле?
Вера села напротив неё. Она взяла вилку из ящика, наколола пельмень из кастрюли и откусила. Баранина, лук, перец. Как всегда, вкусно. Или, может, слишком вкусно—слишком идеально, слишком по учебнику?
“Правда в том, что это я заставила её уйти,” сказала Вера. “Из наших жизней. Когда ты родилась.”
Соня положила вилку.
“Почему?”
“Она пила. Много. Украла деньги на нашей свадьбе. Пришла в больницу пьяной, когда ты родилась.”
“О,” сказала её дочь. Она ненадолго замолчала. “Ну, это логично.”
“Правда?”
“Да. Я, наверное, тоже так бы поступила.”
Вера посмотрела на свою дочь. Шестнадцать лет, пепельные волосы, серьёзные глаза. Её глаза. Фаина сказала: серьёзная.
“Она больше не пьёт, Соня. Уже давно не пьёт.”
“Откуда ты знаешь?”
“Я видела её сегодня.”
“Где?”
“В аэропорту. С папой.”
Соня долго молчала. Потом встала, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу, точно так же, как в детстве, когда ждала, что папа вернётся с работы.
“Значит, он с ней общается?” — спросила дочь, не оборачиваясь.
“Двенадцать лет.”
“А ты не знала?”
“Понятия не имела.”
“Не может быть,” — сказала Соня. Потом она рассмеялась — коротко и растерянно. “Мам. Слушай. Он скрывается от тебя у своей мамы уже двенадцать лет. Как подросток. Как я, когда убегаю в кино с Даней.”
“Это не смешно, Соня.”
“Это не смешно,” — согласилась дочь. Она повернулась. “Мам. Почему он скрывался?”
Вера не ответила.
Потому что она сказала: либо она, либо мы. Потому что никогда не спрашивала. Потому что в их доме всё было приклеено к холодильнику, подписано маркером и прижато магнитами, и на этом листе не нашлось места для матери, которая бросила пить.
Глеб приехал в 17:20, на такси. Вера услышала, как захлопнулась дверца машины внизу, услышала, что он поднялся по лестнице вместо того, чтобы ждать лифт. Тяжёлые, быстрые шаги.
Он вошёл и остановился в коридоре. Куртку не снял. Сумка по-прежнему в руке.
Соня выглянула из своей комнаты и сразу захлопнула дверь. Щёлкнул замок.
“Вера,” — сказал он.
“Заходи. Помой руки.”
Он пошёл на кухню и мыл руки в раковине. Долго. До локтей. Вера смотрела ему в спину и впервые задумалась: зачем он так тщательно моется? Что он смывает?
Глеб вытер руки полотенцем и сел за стол. Напротив неё. Точно так же, как Фаина сидела напротив него в том кафе.
“Я не знаю, с чего начать,” — сказал он.
“Начни с самого начала.”
— Ей позвонили из больницы. Это было двенадцать лет назад. Она упала на улице зимой, были проблемы с сердцем. Единственный номер в её телефоне был мой. Вот я и поехал. Был уверен, что всё как всегда—опять пьяная, опять просить денег. Но она была там, трезвая. Впервые в жизни, по-настоящему трезвая. Она сказала: «Глебушка, я уже два года не пью. Прости, что позвонила. Просто больше некому.»
Вера молча слушала. Её пальцы нащупали край скатерти и стали сгибать его туда-сюда, туда-сюда.
— Я не хотел тебе лгать, — сказал Глеб. — Я хотел сказать тебе сразу. Но я пришёл домой, а ты была с Соней. У Сони была ветрянка. Ты не спала три дня. Тогда я подумал: потом. Скажу потом, когда Соне станет лучше. Потом, когда ты не будешь так уставать. Потом.
— Двенадцать лет спустя.
— Да.
— А командировки?
— Командировки были настоящими. Я просто всегда брал самые ранние рейсы. Приезжал за три часа до вылета. Она устроилась работать уборщицей в аэропорту, потом в гардеробе, сейчас работает в камере хранения багажа. Она живёт здесь, в посёлке, в пятнадцати минутах на автобусе. Ей так удобнее. И мне тоже.
— Удобнее для тебя, — повторила Вера.
Он поднял на неё взгляд. Его серые глаза были красными по краям.
— Вера. Мне было так спокойнее, а не удобнее. Понимаешь? Я приезжал, проводил с ней три часа, и там никто меня не проверял. Никто не спрашивал, привёз ли я синюю рубашку. Никто не следил, сколько я провожу времени в душе.
Вера отпустила край скатерти.
— Это ты так обо мне думаешь?
— Это я о себе так думаю. Я — трус. Я тебя боялся.
— Боялся меня?
— Тебя. Что ты скажешь: она или мы. Опять. И мне снова придётся выбирать.
Кухня погрузилась в тишину. Холодильник щёлкнул и зажужжал. В комнате Сони тихо играла музыка—через стену доносился только бас.
Вера встала и подошла к холодильнику. Там была записка, прикреплённая маленьким магнитом-самолётом: ‘Рейс 18:40. Кольцово. Такси закажи сам.’ И ниже: ‘Рубашки в шкафу, синюю не бери.’
— Почему тебе не нравится синяя рубашка? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что?
— Я написала: синюю не бери. Почему? Я даже не помню, почему я это написала.
— Ты сказала, что в ней я выгляжу старше.
— А тебе она нравится?
Глеб помолчал немного.
— Да, нравится. Мне её мама подарила.
Вера сняла записку с холодильника. Магнит упал, ударился о плитку, и у самолёта отломалось крыло. Она не стала его поднимать.
— Когда ты снова к ней летишь? — спросила она.
— Не знаю. Я не думал, что после сегодняшнего…
— Когда, Глеб?
— Она звонит в следующее воскресенье. Как всегда.
— А когда вы увидитесь?
— В Тюмень через три недели. Я поеду на машине, не полечу.
— Значит, специально поедешь. В воскресенье. В аэропорт.
Он посмотрел на неё, не понимая.
— Вера, о чём ты?
— Я имею в виду, что поеду с тобой.
Но до воскресенья оставалось ещё шесть дней. И каждый из этих дней Вера жила, будто шла по льду, который всё время трещал под её ногами, но так и не ломался.
Глеб осторожно передвигался по квартире. Он сразу мыл свою чашку, допив чай. Всё время спрашивал, не нужно ли ей что-то из магазина. Однажды он принёс ей тюльпаны—жёлтые, девять штук. Вера поставила их в вазу и вспомнила о тех, что остались на заднем сиденье машины. Они, наверное, уже засохли. Бумага пожелтела.
В среду ночью она проснулась и поняла, что его нет рядом. Она нашла его на балконе — он стоял в одних носках на холодном полу и курил. Он бросил курить восемь лет назад.
— Глеб.
— Не могу уснуть.
— Я тоже.
Она встала рядом с ним. Двор внизу был тёмный, только одна лампа над входом, и крошечные снежинки закручивались в её свете.
— Ты правда хочешь поехать? — спросил он.
— Не знаю.
— Тогда почему ты сказала, что хочешь?
— Потому что если я не поеду, ты ещё двенадцать лет будешь ездить туда. А я буду лепить пельмени и подписывать пакеты для морозилки. И мы оба будем делать вид, что так и должна выглядеть жизнь.
Глеб выпустил дым в сторону от неё.
— Она тебя боится, — сказал он.
— Кто?
— Мама. Она сказала мне, когда увидела тебя в кафе: «Глебушка, она посмотрела на меня точно так же, как тогда в больнице.»
Вера вспомнила. Коридор роддома, запах хлора, свёрток на руках. Рыжая женщина с сумкой, внутри звякнула бутылка. И свой голос: Уходи. Уходи. Я не хочу тебя больше видеть.
— Я тогда была права, — сказала Вера.
— Была.
— А сейчас?
Он затушил сигарету о перила. Искры полетели вниз и погасли в снегу.
— Сейчас не знаю, Вера. Сейчас мы все трое неправы.
В четверг позвонила Лида. Вера рассказала ей всё, сидя на полу в ванной — это было единственное место, где никто не мог подслушать из другой комнаты.
— Значит, — сказала подруга. — Значит, не любовница.
— Не любовница.
— Его мама.
— Его мама.
— Слушай, это замечательно, Вера. Честно, лучший исход. Я тебе прямо скажу, я уже думала подыскивать тебе адвоката.
— Замечательно, — повторила Вера. — Муж прятал от меня свою собственную мать двенадцать лет, потому что боялся меня. Замечательно.
— Ну ладно. Хорошо. Но чего он боялся?
Вера помолчала немного.
— Потому что у него была причина, Лида.
Подруга ничего не сказала. В трубке пискнул какой-то прибор, и кто-то позвал её по имени.
— Вера. Ты поедешь?
— Да, поеду.
— Возьми что-нибудь с собой. Нельзя идти к свекрови с пустыми руками. Даже к такой.
В субботу вечером Вера готовила пирожки.
Не пельмени. Пирожки с капустой. Она нашла рецепт в маминой старой тетрадке — той самой с клеёнчатой обложкой и засаленными страницами. Она долго тушила капусту с луком и морковью, пока она не стала золотистой и сладкой. Тесто вымешивала руками, мука забивалась под ногти.
Соня зашла, привлечённая запахом.
— Для кого эти?
— Для бабушки. И для папы.
— А с мясом не будешь делать?
— Папа не любит мясные.
Дочь села на табурет, подтянув колени к груди.
— Мама. А я могу тоже поехать?
Вера остановилась. Руки в муке, на доске — наполовину слепленный пирожок.
— Ты хочешь поехать?
— Не знаю. Просто посмотреть. Она ведь всё равно моя бабушка.
— Соня. Она может быть не такой, как ты себе представляешь.
— Какой я её представляю?
— Не знаю. Доброй. Как в сказках.
«Мама, мне шестнадцать. Я не думаю, что бабушки как в сказках. Честно говоря, я никак себе её не представляю. У меня её никогда не было.»
Вера закрыла пирожок, защипывая края. Её пальцы работали сами по себе. Она делала пирожки в двадцать, в тридцать, в сорок лет. Она никогда не представляла, что будет делать их для Фаины.
«В следующий раз,» сказала она. «Сначала пойду я. Хорошо?»
Соня кивнула. Она взяла один из первых остывающих пирожков и откусила кусочек.
«Очень вкусные,» сказала она. «Ещё лучше с капустой.»
Воскресенье было солнечным—первое такое за весь март. Снег, наваленный вдоль шоссе Кольцовского, почернел и начал оседать, лужи отражали небо, яркое и просторное.
Глеб вёл машину. Вера сидела рядом с ним, на коленях у неё был контейнер с пирожками, завернутый в полотенце. Всё ещё тёплые.
«Она знает, что я приеду?» — спросила она.
«Знает. Я ей сегодня утром сказал.»
«Что она сказала?»
Глеб сбавил скорость, подъезжая к повороту.
«Ничего, правда. Она помолчала, потом сказала: хорошо. Потом спросила, во что ты будешь одета. Хотела знать.»
«Всё равно бы меня узнала.»
«Она сказала, что в прошлый раз узнала тебя от испуга. Но в этот раз она хочет, чтобы всё было по-другому, чтобы всё было правильно.»
На Вере было горчичное пальто. Когда утром Глеб увидел её в коридоре, он не сказал ни слова, только слегка улыбнулся. На нём была голубая рубашка.
В зале прибытия пахло кофе и мокрой обувью—точно как в первый раз. Люди стояли у ограды. Мальчик лет пяти сидел на чемодане, болтая ногами. Табло прибытия мигало.
Вера посмотрела на часы: 13:20. Они договорились встретиться в половине второго.
«Мы пришли рано,» — сказал Глеб.
«Я всегда прихожу рано.»
«Знаю.»
Они подошли к кафе. За стойкой бариста Ира увидела их вместе, удивлённо подняла брови, потом улыбнулась—как-то застенчиво—и сказала:
«Фаина Аркадьевна уже здесь. Она здесь с двенадцати.»
С двенадцати. За полтора часа до встречи.
Фаина сидела за дальним столом у окна. Волосы заплетены в косу, серый кардиган, синее платье. На столе: термос и не две, а три чашки с синей каемкой. Третья чашка, немного сбитая, стояла отдельно—будто её только что достали и ещё не решили, куда поставить.
Свекровь увидела их и встала—слишком быстро, стул качнулся. Она взялась за спинку и осталась стоять, не зная, что делать с руками. Потом крепко сплела пальцы перед собой.
Вера подошла. Остановилась в шаге от неё.
Они посмотрели друг на друга. Вблизи Фаина казалась ещё худее, чем думалось. Натянутые скулы, тонкая кожа с маленькими красными венками. Светло-серые глаза, как у Глеба. И маленький старый шрам на подбородке.
«Здравствуйте, Фаина Аркадьевна,» — сказала Вера.
«Здравствуйте, Верочка.» Голос её немного дрогнул на имени. «Садитесь. Оба. Я заварила чай. Мятный чай. Не знаю, пьёте ли вы мятный чай.»
«Пью.»
«Хорошо. Хорошо.»
Они сели. Глеб сидел между ними, сбоку, как судья. Он молчал. Вера заметила, как его колено двигалось под столом.
Фаина разлила чай по трем чашкам. Ее руки немного дрожали, и струя из термоса пролилась на блюдце. Она вытерла это салфеткой.
Вера развернула полотенце и поставила контейнер с пирожками на стол.
“Вот. С капустой.”
Фаина долго смотрела на пирожки, потом посмотрела на Веру.
“Ты сама их испекла?”
“Да.”
“Он не будет есть их с мясом.”
“Я знаю. Теперь знаю.”
Свекровь взяла пирожок, разломила его. Из капусты пошел пар. Она откусила, пожевала и закрыла глаза.
“Вкусные,” — сказала она. “Мягкие. У меня никогда не получались такие мягкие. Я всегда перерабатывала тесто.”
Они замолчали. Снаружи по взлетной полосе двигался тягач, буксируя самолет с синим хвостом.
“Верочка,” — тихо сказала Фаина. — “Я должна тебе кое-что сказать. Пожалуйста, не перебивай, ладно? Я долго к этому шла, двенадцать лет, и, наверное, все испорчу.”
“Говори,” — ответила Вера.
“Это я взяла деньги на свадьбе. Я. Никто меня не подставлял. Я кричала, что не брала, но это была я. Мне нужны были деньги на выпивку—у меня так сильно тряслись руки. Я даже пришла в роддом пьяной. Ты правильно меня выгнала. Совершенно правильно.”
Вера посмотрела на нее. Её пальцы коснулись ободка блюдца и замерли.
“Я не буду тебя за это благодарить,” — продолжила Фаина. “Но вот за что должны быть слова благодарности. После того, как ты меня выгнала, мне стало так стыдно, что впервые я просто не смогла пить. Я наливала себе, но не могла коснуться. Сидела и смотрела в рюмку, видела твое лицо. И маленькую Сонечку, всего на миг, в пеленке—ее щечку. Не могла. Еще пару лет срывалась, а потом… всё.”
Она положила наполовину съеденное пирожное на салфетку.
“Тогда, в больнице, я попросила Глебушку не говорить тебе. Это я попросила. Не он решил. Я просто боялась, что ты снова меня выгонишь, и не смогла бы пережить это снова. Не выжила бы.”
Глеб поднял голову.
“Мам, ты не должна—”
“Тише, сынок. Я знаю, что не все говорю как надо. Но и так тоже бывает.”
Вера сидела, держа чашку обеими руками. Чай был горячий и пах мятой. Вода дрожала у края, и Вера не понимала почему, ведь никто не подливал. Потом поняла—это у нее дрожали руки, из-за этого колебался чай.
Она поставила чашку.
“Фаина Аркадьевна.”
“Да?”
“Я тоже хочу кое-что вам сказать. Я тоже, наверное, скажу все не так.”
Свекровь кивнула и сцепила пальцы.
“Двенадцать лет я думала, что между мной и Глебом все хорошо,” — сказала Вера. — “Все по порядку. Рубашки, рейсы, пельмени. И двенадцать лет он приходил к тебе, чтобы отдохнуть от этого порядка. Вот что я видела. Не тебя—его. То, как он здесь смеется. Он никогда так не смеется дома. Никогда.”
Глеб опустил взгляд.
«И я не знаю, что с этим делать», — призналась Вера. «Честно. Я просто не знаю. Я не знаю другого способа — мама научила меня всё держать под контролем, всё считать. Иначе всё развалится.»
Фаина протянула руку через стол, тонкую, с потёртым, изящным кольцом. Она остановилась, зависнув над рукой Веры, не дотрагиваясь.
«Можно?» — спросила она.
Вера не ответила. Но и не отдёрнула руку.
Свекровь накрыла руку Веры своей. Кожа была сухая и прохладная, шершавая на кончиках пальцев. Пахла хозяйственным мылом и лавандой.
«Всё развалится», — сказала Фаина. «Всегда что-то разваливается. У меня развалилось всё — муж, дом, сын. После этого я начала работать здесь, в камере хранения. Люди сдают свои чемоданы — набитые до краёв, крепко застёгнутые — и уходят налегке. Вздыхают. И я думаю: может, всем нам это нужно. Хоть на пару часов.»
Она замолчала.
«Он не убегал от тебя, когда пришёл ко мне. Он шёл к небольшой лёгкости.»
Вера посмотрела на мужа. Глеб сидел с покрасневшими глазами, плотно сжатыми губами, прижав ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Как в тот самый первый день, когда он смеялся—но теперь он не смеялся.
«Глеб», — сказала она.
«Да?»
«Сними часы.»
«Что?»
«Сними часы. Ты их проверяешь каждые пять минут. Лететь никуда не надо. Мы не спешим.»
Он посмотрел на запястье, расстегнул ремешок и положил часы циферблатом вниз на стол, рядом с термосом.
Неожиданно Фаина засмеялась—тихо, с хрипотцой. Она прикрыла рот рукой.
«Что такое, мама?»
«Ничего. Просто она такая же, как я. Когда ты был маленьким, я говорила то же самое: сними часы, не спеши. Но ты всё равно поглядывал — то на стену, то на мои часы.»
Они оставались в кафе до пяти часов. Бариста Ира принесла им ещё два вишнёвых пирога — за счёт заведения — и сказала, что Фаина Аркадьевна сидела за этим самым столом каждое воскресенье двенадцать лет подряд. Даже когда Глеб не прилетал, она всё равно приходила, сидела с термосом и смотрела на самолёты.
«Почему?» — спросила Вера, когда Ира ушла.
Тонкие плечи свекрови зашевелились под кардиганом. Она пожала плечами и тут же их опустила, будто смутившись этого движения.
«Привычка. Дома одной очень тоскливо. А тут люди. Кто-то приезжает, кто-то уезжает. Их всегда кто-то встречает. Я смотрю, как люди встречаются — кто-то с цветами, кто-то с детьми. Кто-то просто бежит навстречу с распахнутыми руками.»
«Тебя кто-нибудь когда-нибудь встречал? Хоть раз?»
Фаина задумалась на мгновение.
«Нет», — сказала она. «Никто меня никогда не встречал. Я всегда была одна.»
Вера посмотрела на Глеба. Он смотрел в окно. Самолёт с синим хвостом — тот же, что буксировали раньше — теперь мчался по взлётной полосе. Всё быстрее и быстрее. Он взмыл в воздух.
На обратном пути Вера спросила:
«Где она живёт? Точно?»
«В посёлке. На Бахчиванджи, за почтой. Двухэтажный барак, второй этаж.»
«Одна?»
«С кошкой. Рыжей. Говорит, он такой, какой она была раньше.»
Вера посмотрела в окно на чёрный снег вдоль дороги. Под ним начала проступать земля.
«Глеб, кто приходит к ней на день рождения?»
«Никто. Я просто ей звоню.»
«Когда у неё день рождения?»
«Двадцатого апреля.»
«Скоро.»
«Да.»
Вера долго молчала. Потом достала телефон из сумки и открыла календарь. Нашла двадцатое апреля и долго смотрела на пустую ячейку.
Она ничего не записала.
Дома она поставила чайник и достала из шкафа три кружки. Посмотрела на них, одну убрала обратно, потом вновь достала. Соня стояла в дверях и наблюдала за этой суетой.
«Мам. Ну?»
«Всё нормально.»
«Всё нормально», — передразнила дочь. «Мам. Как она?»
Вера налила кипяток. Пар поднялся и осел каплями на её запястье.
«Она худая», — сказала Вера. «Коса до пояса. Руки холодные. Смеётся, как твой отец.»
«Что она сказала?»
«Она сказала, что я правильно сделала, что отправила её.»
Соня подняла брови.
«Серьёзно?»
«Серьёзно.»
«И что ты сделала?»
Вера поставила чайник обратно на подставку.
«Я дала ей оставшиеся пирожки. В контейнере. Она сказала, что доест их на работе завтра.»
Соня подошла, взяла последний пирожок, который Вера оставила для неё, и откусила.
«Я тоже хочу её увидеть», — сказала она. «Не в следующий раз. Скоро.»
«У неё день рождения двадцатого апреля.»
«Это воскресенье, да?»
Вера не знала. Она посмотрела на календарь на холодильнике. Там, где раньше на магнитике-самолёте висел листок, теперь было пустое место — просто прямоугольник, чуть светлее остальной двери холодильника. Магнит с поломанным крылом лежал на полке у плиты, куда она его положила, так и не выбросив.
«Воскресенье», — сказала она.
Двадцатого апреля Вера проснулась в шесть. Глеб ещё спал, лежа на спине с рукой под головой. Она тихо встала, надела халат и пошла на кухню.
На холодильнике висела новая записка. Это был её почерк, мелкие, сильно нажатые буквы. Но строк было меньше, чем обычно.
«Кольцово. Кафе у окна. Голубая рубашка.»
Она включила духовку. Капуста, тушёная накануне, стояла под крышкой в кастрюле. Тесто поднималось в миске, накрытой полотенцем, источая тёплый кислый запах.
Соня вошла на кухню в пижаме, волосы растрёпанные, уже не пепельные. Она закрасила отросшие каштановые до своего настоящего цвета.
«Во сколько выходим?» — спросила она.
«В двенадцать.»
«А встреча во сколько?»
«В два.»
«Мам. Это на два часа раньше.»
«Я знаю.»
Соня зевнула, села на табурет и подтянула колени.
«Бабушка всё равно придёт раньше», — сказала она. «Папа сказал, она с утра там сидит.»
«Вот поэтому мы и пойдём рано.»
Дочь посмотрела на неё серьёзно, по-взрослому, своими серыми глазами. Потом кивнула и пошла одеваться.
Вера вынула тесто из миски. Оно было мягким и живым, прилипало к её пальцам. Она раскатала его, вырезала стаканом круги, добавила капусту и защипнула края. Её руки работали автоматически, быстро и уверенно.
На полке у плиты лежал магнит с сломанным крылом.
Вера взяла его, обваляла в муке и прикрепила к холодильнику—прямо поверх новой записки, закрыв слово «Кольцово». Маленький самолётик висел под углом, с одним крылом, но держался.
В коридоре Глеб уже гладил свою голубую рубашку. Она слышала шипение утюга и его тихое напевание чего-то незнакомого и лёгкого.
Вера посмотрела на часы. Шесть сорок. До полудня оставалась целая вечность.
Она могла бы приехать на два часа раньше. Но на этот раз это было не чтобы кого-то застать.
В этот раз ждали её.