Галина пришла на день рождения своей лучшей подруги, и оказалось, что её место было прямо рядом с той женщиной, ради которой муж ушёл от неё полтора года назад. Она могла бы встать и уйти. Но она осталась.
Галина увидела карточку с именем и остановилась. Белый картон, изящная каллиграфия, золотое украшение. “Галина.” И примерно в десяти сантиметрах по столу — другая карточка. “Юлия.”
Она знала только одну Юлию, которая могла бы быть на этом празднике.
Её пальцы так сильно сжали клатч, что застёжка впилась в ладонь. Галина медленно выдохнула и положила сумочку на край стула. Не на тот, что ближе к карточке “Юлия”, а на тот, что дальше.
Приглашение пришло за месяц до этого. Светка позвонила ей лично, а не просто прислала сообщение.
“Галь, праздник в субботу. Сорок пять, ты представляешь? Я уже старушка,” пошутила Светка.
“Ты не старая—ты Светка.”
“Ты придёшь?”
Галина задумалась на секунду. На две. На три.
“Я приду.”
“Только не приноси никаких дорогих подарков, ладно? Я просто хочу, чтобы ты пришла.”
Светка говорила быстро, проглатывая слова, как всегда, когда нервничала. Но чего бояться, приглашая кого-то на свой день рождения? Тогда Галина не задумалась об этом. А стоило бы.
Они дружили двадцать два года. С университета, обе учились на лингвистике. Светка списывала у Галины домашнюю по фонетике, а взамен приносила ей пирожные, завёрнутые в салфетки из буфета. Потом были свадьбы, дети, переезды, кризисы. Всё то, с чем обычно сталкиваются женщины по жизни, и кажется, что дружба выдержит всё.
Галина никогда не сомневалась в Светке. До этого вечера.
Ресторан назывался “Веранда”. Двухэтажное здание у набережной, наполнявшееся запахом жареного чеснока и лилий. На каждом столе — лилии: белые, крупные, их тяжёлые бутоны склонялись к скатертям.
Галина пришла на пятнадцать минут раньше. Привычка. Она всегда была первой: на работе, на собраниях родителей, на встречах с подругами. Бывший муж Костя называл это её “синдром отличницы.” Она никогда не спорила.
Зал был пуст. Только официант расставлял бокалы и молодая хостес раскладывала те самые карточки. Галина подошла к длинному P-образному столу. Нашла своё имя. И застыла.
Юлия. Юлия Дмитриевна Кравцова. Та самая. Потому что в кругу Светки другой Юлии не было.
Галина знала о ней немного. Двадцать девять лет. Работает в какой-то IT-компании. Блондинка. Полтора года назад, в марте, когда грязный снег ещё лежал во дворе и их дочь Алиса готовилась к экзаменам, Костя ушёл к ней от Галины.
Тогда он сказал: “Галь, я больше не могу.” Она спросила: “Не можешь что?” Он не ответил. Собрал вещи и ушёл. Дверь закрылась тихо. Алиса сидела в своей комнате в наушниках, ничего не слыша.
А может, только делала вид, что не слышит.
Галина стояла у стола и думала. Она могла бы уйти. Прямо сейчас. Позвонить Светке, сказать, что у неё мигрень, извиниться и не приходить. Пойти домой, где на кухне горел свет и кот Персик ждал, чтобы его накормили.
Но что-то не давало ей сдвинуться с места. Она смотрела на карточку с именем незнакомки и внутри не чувствовала ни злости, ни обиды. Она ощущала что-то другое — любопытство. Острое и жгучее, как если бы случайно откусить острый перец.
продолжение в комментариях
Какая она? Как она двигается, как смеётся, как держит бокал? Чем она так отличается от Галины?
Она села. Разгладила юбку. Положила руки на колени. И стала ждать.
Гости начали приходить около семи. Сначала пришли коллеги Светки из школы: три женщины в похожих платьях и мужчина в костюме, который явно надел его в первый и, наверное, в последний раз. Потом пришёл брат Светки Лёша с женой. Потом люди, которых Галина не узнала.
Светка появилась в половине восьмого. На ней было синее бархатное платье, новая причёска, серьги, сверкавшие при каждом повороте головы. Она обнимала гостей, смеялась, принимала цветы.
Галину она обняла дольше всех. Прижалась щекой и тихо прошептала:
— Спасибо, что пришла.
— Я же обещала.
Светка отстранилась. Её глаза увлажнились. Она быстро моргнула и повернулась встречать следующего гостя.
Галина смотрела на неё. Подруга знала. Она знала, что Юля будет здесь, знала, кто где сядет. И всё равно пригласила. И всё равно обняла. Это была жестокость? Неосторожность? Или что-то продуманное?
А может, Светка просто хотела, чтобы обе были там, и не решилась никого предупредить.
Юля вошла в ресторан без десяти восемь. Галина узнала её сразу—не по фотографиям (она их никогда не искала)—а по жесту Кости: он шёл чуть позади, положив руку ей на талию. Так он ходил и с Галиной. Точно так же.
Юля была миниатюрная. Около метра шестидесяти, может чуть выше на каблуках. Светлые волосы до плеч, тонкие запястья, красное платье, открывающее ключицы. На шее — ожерелье с крошечным кулоном.
Выглядела моложе своих двадцати девяти.
На Косте был серый пиджак—такого Галина раньше не видела. Он был новый. И рубашка тоже: синяя, с не застёгнутой верхней пуговицей. Раньше он всегда застёгивал все. Она покупала ему рубашки, а он застёгивал их до самого верха, будто иначе нельзя.
Они подошли к Светке. Юля протянула ей букет розовых пионов. Светка приняла их и поцеловала обоих. Она рассмеялась чему-то. Костя огляделся по залу, а Галина переключила внимание на свой стакан. Вода с лимоном. На поверхности плавали тонкие прозрачные ломтики.
Она взяла стакан. Пальцы не дрожали. Это её удивило.
Они сели вместе. Юля, потом пустое пространство шириной с ладонь, потом Галина.
От Юлии пахло чем-то цветочным и сладким. Духи, которыми пользуются молодые девушки, те, кто уверен, что мир создан для их удовольствия. Последние десять лет Галина носила Chanel №5. Не потому что ей нравилось—просто по привычке.
Костя сидел напротив них, по другую сторону стола. Он посмотрел на Галину и застыл. На мгновение его лицо стало таким, каким она его помнила из кошмаров первых месяцев после его ухода: растерянным, виноватым, чужим.
— Привет, Галя.
— Привет.
Её голос был спокойным. Это тоже её удивило.
Юлия взглянула на Костю. Потом на Галину. И тогда она что-то поняла. Это было видно по тому, как она выпрямилась и переплела пальцы на коленях. Её руки были маленькие, ногти коротко подстрижены. Маникюра не было.
Никто ничего не сказал.
Официант принёс закуски: мини тарталетки с красной рыбой, сырную тарелку и свежую зелень. Галина положила на тарелку два тонких кусочка сыра. Ей не хотелось есть, но надо было чем-то занять руки.
Первый тост произнёс брат Светки. Он был длинный, путаный и содержал цитату из какого-то фильма, который половина гостей не узнала. Все выпили. Галина сделала глоток своего вина—оно было белое, кислое и слишком холодное.
За столом стало оживлённо и шумно. Разговоры разбились на маленькие группы: коллеги обсуждали начальника, Лёша что-то шептал жене, смех раздавался на другом конце стола. Но на их стороне стола тишина оставалась.
Три человека. Костя, Юлия, Галина. Треугольник, в который никто не хотел входить—и никто не мог выйти.
Галина слышала Юлию рядом, скребущую вилкой по тарелке. Она не ела, просто двигала еду. Тихий звук металла по фарфору казался оглушительным в тишине.
Костя пил вино быстрее обычного. Сначала один бокал, потом другой. Наливал себе сам, не дожидаясь официанта.
«Здесь правда вкусно, да? Светка отлично выбрала место.»
Это говорила Юлия. Ей. Галине. Её голос был высокий, с заметной дрожью на концах, как слишком натянутая нить.
Галина повернулась посмотреть на неё. Вблизи у Юлии глаза были серые, с жёлтыми вкраплениями вокруг зрачка. Рядом с левой височной впадиной было маленькое, почти незаметное родимое пятно.
«Да. Здесь вкусно.»
Юлия кивнула и отвернулась. Галина увидела, как она сглотнула, увидела, как у неё дёрнулся кадык под тонкой кожей. Она нервничала. Очень нервничала.
Галине вспомнился мартовский вечер полтора года назад. Костя ушёл. Она стояла в прихожей, глядя на вешалку—его куртки не было. Крючок всё ещё покачивался, медленно, как маятник.
Алиса вышла из своей комнаты через час. Сняла наушники и посмотрела на мать.
«Мам, он ушёл?»
«Ушёл.»
«Насовсем?»
«Не знаю.»
Алиса села рядом с ней. Она не обняла её, не заплакала. Просто сидела. Этого было достаточно для обеих.
Затем появились бумаги, дележка квартиры, жаркие споры о том, кто оставит себе машину. Костя вел себя порядочно, если можно так назвать того, кто уходит. Он платил алименты Алисе до копейки, каждый месяц, всегда пятнадцатого числа. Звонил дочери каждую среду и субботу. Приходил на ее школьные концерты, стоял в последнем ряду и хлопал громче всех.
Галина с ним не разговаривала. Не из-за злости, а чтобы сберечь силы. Каждое обращенное к нему слово стоило ей чего-то, чему она не знала названия. Как монеты, выпадающие из карманов, без времени их подобрать.
Светка знала все. С самого первого дня. В тот вечер она пришла к Галине, через два часа после ухода Кости. Принесла торт «Прага» из соседней булочной и бутылку коньяка.
— Как ты?
— Нормально.
— Врешь.
— Да.
Они сидели на кухне, пили коньяк, и Светка не задавала вопросов. Она умела просто молчать рядом. Это редкое качество—Галина очень это ценила.
А потом, через месяц, Светка мягко спросила:
— У него кто-то есть?
— Есть кто-то. Я не знаю подробностей.
— И не хочешь знать?
— Нет.
Это была правда. Тогда. Галина не хотела знать, кто эта женщина, как она выглядит, где она живет. Не хотела примерять на себя чужую жизнь или искать в ней то, чего не хватало в своей.
А потом я все узнала. Это случилось случайно. Однажды Алиса проговорилась: «Папа ходил в кино с Юлей». Имя осело внутри меня, как песок на дне стакана.
Музыка стала громче. Кто-то пригласил Светку танцевать. Она смеялась, откидывая голову назад, и серьги сияли, как крошечные молнии.
Галина смотрела на подругу, пытаясь понять: зачем? Зачем сажать их рядом? За столом было полно мест. Двадцать восемь карточек, длинный стол в форме буквы «П». Их могли посадить по разным концам. Юлю с Костей вообще не обязательно было приглашать.
Но Светка пригласила их. И посадила рядом.
Галина не верила в совпадения. Светка двадцать лет преподавала литературу. Она знала толк в расстановке.
— Передайте, пожалуйста, хлеб.
Юля. Снова Юля. С этим дрожащим голосом и короткими ногтями.
Галина взяла корзину. Протянула руку. Их пальцы почти соприкоснулись, и Юля отдернула свою чуть раньше.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Молчание.
На другой стороне стола Костя делал вид, что разговаривает с Лешей. Но Галина видела: он не слушает. Поглядывал украдкой. Туда, где сидели они. Две женщины, между ними — расстояние в ладонь и полтора года.
Второй тост. Третий. Кто-то включил караоке. Учительница биологии из школы Светки пела Пугачеву — с энтузиазмом и мимо нот. Все аплодировали.
Галина выпила второй бокал вина. Кислотность ушла, и она почувствовала тепло. Наконец расслабила плечи—только теперь поняла, что всё это время они были напряжены. Напряжение сидело там, как арматура в бетоне.
Юлия тоже выпила. Щёки порозовели, и она перестала гонять еду по тарелке вилкой. Она начала есть, осторожно, откусывая крошечные кусочки, как птичка.
«Вы работаете со Светланой Андреевной?»
Юлия спросила, не повернув головы, уставившись в тарелку.
«Нет. Мы подруги. Мы давно подруги.»
«Понятно.»
Пауза.
«А вы? Как вы познакомились?»
«Через Костю.»
Галина кивнула. Взяла кусок хлеба. Разломила пополам. Крошки рассыпались по скатерти, мелкие и белые, как первый снег.
«Он много рассказывал мне о вас.»
Юлия сказала это тихо. Так мягко, что Галина не была уверена, правильно ли услышала. Играла музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы.
«А что он говорил?»
«Что ты сильная. Что у тебя дома всегда чисто. Что Алиса в тебя.»
Галина положила хлеб на тарелку. Что-то сдвинулось внутри неё. Не в груди. Глубже. Там, где нет имени тому, что чувствуешь.
Она вспомнила, как как-то Костя сказал: «Ты как крепость, Галь. Красивая, надёжная. Но никто не может попасть внутрь.»
Это было за год до того, как он ушёл. Они лежали в темноте, он смотрел в потолок, когда говорил. Она молчала. Не потому что ей нечего было сказать. Потому что не знала, как открыть ворота, которые так долго были закрыты, что заросли мхом.
Потом она думала об этом. Много раз. Прокручивала в памяти их семнадцать лет вместе: как она готовила ему ужин, гладила его рубашки, ждала, когда он вернётся с работы. И ни разу не сказала: Мне плохо, мне одиноко, мне нужно, чтобы ты просто посидел рядом и ничего не делал.
Она никогда этого не сказала. Ни разу.
И он никогда не спрашивал.
А может, и спрашивал, а она просто говорила, что у неё всё «хорошо». Так же, как говорила Светке. Как всем говорила.
Светка подошла к ним между четвёртым и пятым тостом. Наклонилась и положила руку Галине на плечо.
«Как ты?»
«Всё хорошо.»
Светка сжала ей пальцы. Не сильно. Но Галина заметила.
«Я хотела предупредить тебя заранее. Что они будут здесь. Но не смогла.»
«Почему?»
«Я боялась, что ты не придёшь.»
Галина посмотрела подруге в глаза. Ресницы у Светки были густо накрашены тушью, и одна слиплась, как маленький лучик. Дорогая тушь, а результат такой же, как от дешёвой. Почему-то эта мысль показалась ей забавной.
«Ты права. Я бы не пришла.»
«Я знаю.»
Светка выпрямилась и ушла к другим гостям.
Галина сидела, прислушиваясь к тяжести, катящейся внутри неё. Это была обида? На Светку, которая не предупредила? На Костю, который привёл Юлю сюда? На себя, что осталась сидеть, а не встала и не ушла?
Всё сразу. И ничего в частности.
В ванной было тихо. Галина закрыла за собой дверь и встала перед зеркалом. Лицо выглядело обычно. Спокойно. Тени не потекли, помада на месте. Сорок два года, темные брови, морщина между ними, появившаяся мартовским вечером и больше не исчезавшая.
Она открыла воду и дала холодной струе течь по запястьям. Старый приём: мама показала ей, когда Галине было четырнадцать и она переживала после ссоры с первым парнем. «Холодная вода на запястья — и дыши.»
Дверь открылась. Вошла Юлия.
Они посмотрели друг на друга в зеркало. Юлия стояла на пороге, одной рукой держась за ручку двери, другой прижимая к животу.
«Извини. Я подожду.»
«Заходи. Я закончила.»
Галина выключила кран и аккуратно вытерла руки бумажным полотенцем. Медленно. Осторожно. Каждый палец по очереди.
Юлия встала у соседней раковины поправить волосы. В зеркале они стояли рядом: Галина в изумрудном платье, на голову выше и с прямой спиной, и Юлия в красном, миниатюрная, с немного покрасневшим носом.
«Я знаю, кто ты.»
Это сказала Юлия. Тихо, глядя в зеркало, не поворачиваясь.
«Я тоже знаю, кто ты.»
Юлия прикусила нижнюю губу. На правой руке, на безымянном пальце, было тонкое кольцо с камнем — такое дарят при помолвке. Значит, всё серьёзно.
«Мне неловко, что нас посадили рядом.»
«Мне тоже.»
«Я не знала заранее, честно.»
Галина посмотрела на неё. На маленькую родинку у виска, на эти серые глаза. Молодая. Испуганная. Влюблённая в мужчину, который раньше застёгивал все пуговицы на рубашке, а потом перестал.
«Я тебе верю.»
Юлия выдохнула. Её плечи расслабились.
«Он хороший человек.»
«Я знаю.»
«Но он…»
Она не договорила. Галина ждала.
«Иногда он замыкается. Будто стена между нами. Я не могу до него достучаться.»
Галина бросила полотенце в урну. Промахнулась. Подняла. Положила внутрь.
«Попробуй не стучаться.»
Юлия нахмурилась.
«Просто сядь рядом с ним. И жди. Он откроется. Не сразу. Может, через час, может, через неделю. Но обязательно откроется.»
Она это сказала и задумалась: почему я? Почему я даю советы женщине, которая увела моего мужа? А может, и не увела. Он сам ушёл. Это была важная разница, которую она поняла не сразу.
Юлия заморгала. Быстро и часто, словно от ветра.
«Спасибо.»
«Не за что.»
Галина вышла. Дверь закрылась. В коридоре пахло лилиями и чьими-то сигаретами.
Она вернулась за стол. Костя взглянул на неё, и в его глазах она увидела безмолвный вопрос. Не словами—а в знакомой складке между бровей, которую знала семнадцать лет.
Юлия вернулась через пять минут. Села. Тихо.
Официант принёс основное блюдо: стейки и жареные овощи. Аромат мяса и розмарина распространился по столу. Галина положила себе порцию, отрезала кусочек и отправила в рот. Она жевала.
Вкусно. Мясо было идеально приготовлено, с розовой серединой, а розмарин хрустел на зубах. Она ела, чувствуя настоящий голод—реальный, физический. Как будто ее тело наконец решило: хватит, пора начинать жить.
Юлия тоже ела. Уже не клевала как птичка. Ела нормально. И ее щеки были покрасневшими не только от вина—они были теплыми и спокойными.
Они не разговаривали. Но тишина изменилась. Раньше она была стеклянной и хрупкой, будто любое слово могло ее разбить. Теперь она казалась мягкой, как ткань. В ней можно было просто сидеть.
Светка пела караоке—”Миллион алых роз”. Голос у неё был хриплый, низкий, мимо нот, и к припеву присоединилась вся компания. Галина тоже открыла рот. Она не пела—просто шевелила губами.
Костя стоял у стены со своим бокалом вина. Он смотрел на Светку. Или, может быть, мимо Светки—на Галину. Она не пыталась узнать.
«Можно?»
Лёша протянул ей руку. Для танца.
«Я не танцую.»
«Сегодня танцуешь.»
Он повёл её в центр комнаты. Лёша был неуклюжий, большой, наступал ей на ноги, и Галина впервые за весь вечер засмеялась. По-настоящему—внезапно, коротко, будто чихнула.
«У тебя расстегнута пуговица, Лёша.»
«Знаю. Жена говорит, что я как школьник.»
«Как школьник.»
Они немного покружились и вернулись на свои места. Лёша поцеловал руку жены и сел. Галина пригладила волосы. Пальцы пахли чужими духами и салфетками. Лёша всё ещё пользовался теми же духами, что и двадцать лет назад. Это было трогательно—и немного грустно.
В без двадцати одиннадцать Светка вынесла торт. Огромный, белый, покрытый сахарными цветами и надписью «45». Сорок пять маленьких огоньков на свечах горели ровно, их свет отражался в бокалах на столе.
Галина посмотрела на Светку. На её глаза, влажные от смеха, на слегка дрожащие руки, когда она резала торт. И подумала: двадцать два года. Столовые пирожки с капустой, коньяк на кухне, тишина вместо поддержки. Она знала Светку лучше всех, и Светка знала её тоже.
Может быть, поэтому она посадила её рядом с собой. Не из жестокости, а из понимания. Она знала, что Галина не уйдёт. Знала, что она справится. Знала, что Галине нужно это увидеть: другую женщину, не врага, а просто ещё одного человека, который тоже по ночам пытается достучаться до мужчины, замкнутого в себе.
А может, Светка ошибалась. Может, это была просто плохая ситуация.
Но Галина осталась. А это было важнее любой причины.
Торт был абрикосовый. Крем сладкий, бисквит влажный, с лёгкой кислинкой от фруктов. Галина съела весь свой кусок. Юлия тоже. Они ели молча, сосредоточенно, вилки отбивали одинаковый ритм о тарелки.
Костя подошёл и встал между их стульями. Руки в карманах серого пиджака.
«Галя. Можно тебя на минуту?»
«Говори здесь.»
«Я хотел…»
«Здесь, Костя.»
Он замолчал и потер переносицу — жест, который Галина видела тысячу раз: перед важными разговорами, перед извинениями, перед ложью.
« Прости, что так получилось. Я не знал, что ты рядом. »
« Я знаю. »
« Ты в порядке? »
« Всё в порядке. »
Он стоял, ожидая чего-то. Может, другого ответа. Может, крика, слёз, упрёков — чего угодно, что позволило бы ему почувствовать наказание и, через это, освобождение.
Но Галина этого ему не дала.
« Вернись к гостям, Костя. Это праздник. »
Он ушёл. Юлия сидела тихо, как мышь, с вилкой, застывшей в воздухе.
« Ты правда в порядке? »
« Правда. »
И вдруг Галина поняла, что не лжёт.
К одиннадцати люди начали уходить. Первые ушли её коллеги, потом Лёша с женой. Светка стояла у двери, обнимая всех на прощание.
Галина надела пальто. Был май, но вечер был холодный — ветер с реки пробирался ей под подол.
« Тебе вызвать такси? »
Это была Юлия. Она стояла рядом в лёгком пальто, без шарфа, дрожала, но не признавалась в этом.
« У меня есть машина. »
« А. Хорошо. »
Пауза. Дул ветер. Лампа у двери жужжала, как шмель.
« Юля. »
« Да? »
« У него аллергия на мяту. Если будешь заваривать чай, возьми ромашку. »
Юлия моргнула. Открыла рот. Снова закрыла.
« Спасибо. »
Галина кивнула и пошла к своей машине. Её каблуки стучали по асфальту — медленно и ровно, как метроном.
Она сидела в машине три минуты, не заводя двигатель. Руки на руле. Фары выключены.
Снаружи тёплые окна ресторана светились. Внутри кто-то ещё танцевал. Силуэты двигались за шторами, медленные, как водоросли.
Галина достала телефон. Сообщение от Алисы: «Мам, Персик снова опрокинул горшок с фиалкой. Я убрала.»
Она набрала ответ: «Спасибо, солнышко. Уже еду домой.»
Удаляет. Набрала снова: «Спасибо. Скоро буду дома. Взять мороженое?»
Алиса ответила через секунду: «Фисташковое!!»
Галина улыбнулась, завела машину. Фары зажглись, и тень на стене ресторана качнулась, как маятник.
Она поехала вдоль набережной. Река поблёскивала чёрно-оранжевым, огни отражались длинными полосами на воде. Воздух был свеж, с запахом реки и почек тополя.
Радио включилось само: какая-то станция, которую она никогда не слушала. Женский голос пел что-то медленное, незнакомое и красивое. Галина позволила музыке звучать.
Магазин возле её дома был открыт до полуночи. Галина зашла и взяла фисташковое мороженое, две пачки. Она постояла у холодильника, потом добавила пачку печенья и литр молока.
Кассирша, девушка лет двадцати с синими ногтями и кольцом в носу, пробила покупки и спросила,
« Вам пакет нужен? »
« Да, нужен. »
« Два рубля. »
« Хорошо. »
На улице пахло мокрым асфальтом. Пока она была в ресторане, прошёл дождь, и теперь всё сияло: скамейки, машины, лужи отражали фонари.
Галина поднялась на третий этаж. Ключ повернулся в замке. В квартире пахло кошачьим кормом и чем-то тёплым и сладким — Алиса пекла.
« Мама! »
Дочь выбежала из кухни—шестнадцать лет, длинные руки, отцовские серые глаза, фартук, припорошенный мукой.
« Я испекла шарлотку. Но она получилась кривая. »
« Дай посмотреть. »
Шарлотка стояла на столе, перекошенная — одна сторона поднялась, другая опала. Кусочки яблок торчали из теста, как маленькие островки.
« Она прекрасна. »
« Мама, она кривая. »
« Значит, настоящая. »
Алиса фыркнула и схватила мороженое, прижимая его к груди.
Фисташковое! Ты лучшая.
Галина повесила пальто и сняла туфли на каблуках. Ноги болели, но прохлада пола казалась наградой.
Персик вывалился из комнаты — толстый, рыжий, с самодовольной мордой. Потёрся о её ногу и тут же ушёл обратно.
« Мама, как ты? Тебе понравилось?»
Алиса спросила небрежно, между ложками мороженого. Казалось, она не знала, кто был на юбилее—а может, и знала. С ней никогда нельзя было быть уверенным.
« Всё было хорошо. »
«Светлана Андреевна была довольна?»
« Очень.»
« Ты танцевала?»
« С Лёшей. »
« Он опять наступил тебе на ноги?»
« Конечно. »
Алиса расхохоталась, когда мороженое капнуло на стол. Она стерла его пальцем и слизала.
Галина разрезала шарлотку. Два кусочка. Она положила их на тарелки—белые, с синей окантовкой, которые были бабушкиными. На одной была трещина на дне, но выбросить её рука не поднималась.
Они сидели на кухне. На улице было темно — только один фонарь во дворе, светящийся балкон соседа. Шарлотка была кислая, яблоки — зимние, жёсткие, но тесто тёплое и мягкое.
Алиса ела и болтала о школе. О физичке, которая всё время путала формулы. О подруге Маше, которая втюрилась в мальчика из параллельного класса. О коте, который днём забрался в шкаф и проспал там четыре часа.
Галина слушала. Кивала. Жевала шарлотку.
И думала обо всём, что произошло сегодня. Не словами, а ощущениями. Как будто внутри стояла банка с мутной водой, и кто-то её встряхнул, а потом поставил обратно. Мутность всё ещё кружилась, но уже оседала.
Она не простила Костю. Не жалела Юлю. И не обижалась на Светку.
Весь вечер она просто просидела на своём месте—на том, где была её карточка—не уходя.
Вот и всё.
Перед сном она проверила телефон. Там было сообщение от Светки: «Галя, прости меня. Я дура. Но ты потрясающая. Люблю тебя.»
Галина начала писать ответ, потом стёрла. Написала снова, снова стёрла.
В конце концов написала: «Пирог был вкусный. Спокойной ночи.»
Она положила телефон экраном вниз на тумбочку.
Персик прыгнул на кровать, повернулся кругом и свернулся калачиком у её ног. Тепло. Тяжело.
Галина закрыла глаза.
Через стену Алиса тихо включила музыку. Что-то знакомое и мелодичное. Звук проходил сквозь стену, приглушённый, словно голос из другой комнаты.
Она лежала тихо и слушала. В темноте потолок казался выше обычного. Где-то далеко проехала машина, и её фары скользнули по занавеске и исчезли.
Завтра воскресенье. Она сварит кофе, пожарит сырники, и они с Алисой сядут вместе на кухне, а Персик будет крутиться между их стульями, выпрашивая кусочек.
Завтра.
Сейчас она лежала в темноте, и внутри было тихо. Не пусто. Тихо. Как в доме после долгого ремонта, когда всё наконец на своих местах, и можно просто дышать.
Карточка с золотым монограммой: «Галина». Она осталась на столе в ресторане, среди пустых бокалов и крошек от торта. Завтра горничная сметёт её вместе с лепестками лилий и конфетти.
Но её имя остаётся. Здесь, в этой квартире, на этой кровати, в этой жизни, которую она никогда не выбирала—но которая полностью её.