«Я не буду всё лето нянчиться с Тимошей. Так что найди няню, Лида. Я на это не соглашалась.»
Она сказала это на светофоре перед мостом, смотря прямо вперёд. В багажнике гремели коробки с рассадой помидоров, а на ключе в зажигании висела пластиковая клубника — её подарок с прошлой весны, чтобы я не потеряла ключ от дачной машины.
Светофор стал зелёным. Я не поехала, пока машина сзади не начала сигналить.
«Нина Аркадьевна, в феврале, на дне рождения Стаса, вы сказали: давай, я посижу с ним до садика. Я уволилась с работы, опираясь на эти слова. Я выхожу на работу 1 июня.»
«Я сказала, что помогу», — ответила она, поправляя пакет с семенами на коленях. — «Помогать — это если он болеет или тебе надо к врачу. А не пять дней в неделю с семи утра.»
«Тогда почему вы молчали два месяца?»
«Ты меня вообще спрашивала? Ты просто поставила меня перед фактом. За столом, при всех, с бокалом в руке. Я не успела даже рта открыть, как Стас уже кричал “ура”.»
Это было правдой, и от этого стало только неприятнее. Я переключила передачу резче, чем нужно.
«Ладно, я тебе сказала. Но ты не возразила. А до первого июня почти невозможно кого-то найти. Ты понимаешь?»
«Я понимаю». Моя свекровь повернулась к окну, за которым лес все еще был голым. «Я сорок лет работала в три смены на льняной фабрике. В шесть утра в темноте на санках таскала Стаса и Артёма в детсад. Никто не сидел со мной дома. Они выросли».
Она помолчала, потирая правое колено, как всегда после долгой дороги.
«Мне шестьдесят четыре, Лида. Я жду этого лета с ноября».
«Это мой третий сезон, как я вожу по этому маршруту каждые выходные. Весной и осенью отвожу и забираю, летом привожу продукты. Я хоть раз сказала: ‘не могу’?»
«Но ты никогда ничего не просила взамен», — сказала она искренне удивленно. — «Я думала, ты делаешь это от чистого сердца».
Больше мы не разговаривали, пока не свернули к садоводческому товариществу «Лновод».
На участке воздух пах мокрыми листьями и дымом от соседского костра. Я отнес все шесть коробок в теплицу, пока свекровь открывала дом и ворчала на мышей. Потом я принес воду из бочки: саженцы после дороги требовали хорошего полива, а она не могла поднимать ведра из-за колена. Через забор мне махала Зоя Ильинична, соседка, которая знала о всех в «Лноводе» больше самого председателя, в садовой перчатке.
«В воскресенье в шесть», — сказала свекровь с крыльца. — «А в пятницу привези мои огурцы — ты их оставила на своем подоконнике».
«Я их принесу», — ответила я.
Дома Стас ел гречку прямо из сковороды — Тимоша наконец уснул, и шуметь посудой было слишком рискованно.
«Ну, твоя мама не обязана», — сказал он после того, как я рассказала ему о нашем разговоре. Он говорил осторожно, как будто ступал по тонкому льду.
«Она не обязана. Я не спорю с этим. Не могу принять только то, что она знала — и молчала».
«Но ты ведь никогда ей прямо не спрашивала».
«Стас, кого тебе сейчас легче защищать?»
Он отложил вилку, пролистал телефон и показал мне экран с объявлениями о нянях.
«Вот посмотри. Эта с опытом, с рекомендациями и живет рядом».
Я и сама на обратном пути прочитала все эти объявления, стоя в пробке на мосту. Тимоша получил место в садике с сентября, а три года ему исполнится в августе. Остается продержаться три летних месяца. Полная няня в нашей Костроме стоит тридцать тысяч в месяц. Моя зарплата старшего кондитера в «Сдобном Дворе» — сорок шесть тысяч. Остается шестнадцать тысяч за то, что я встаю в шесть утра и раскатываю тесто, пока моего сына кашей кормит чужая женщина.
«Может, не выходить до сентября?» — тихо спросил Стас. — «Работа тебя дождется, по закону место держат до трех лет ребенка».
«Моя работа — да, конечно. Но Олег Викторович держит старшую должность только до первого июня. Если я не вернусь, он отдаст её девочке из колледжа — она уже у нас стажируется. А в сентябре я буду просто делать обычные торты. Никто не будет платить наш ипотечный кредит за нас, а мое пособие по уходу за ребенком закончилось еще прошлой зимой.»
«Я понял,» — сказал Стас, протирая лицо руками. «Но что мне делать — уговаривать её? Ты знаешь, какая твоя мама.»
«Я знаю. Поэтому скажу ей сама. Как положено. За столом. Без всяких красных светофоров.»
Я написала свекрови: «Нина Аркадьевна, давайте сядем девятого вместе и спокойно поговорим. Я приду с Тимошей и принесу пирог.»
Она ответила через минуту: «Приходи. Только не с капустой. И не забудь огурцы.»
Рассада огурцов стояла у меня на подоконнике в двенадцати пластиковых стаканчиках. Пока я мыла сковороду, смотрела на них и думала — может, и не надо было тащить все эти стаканчики.
Девятого мая дым от шашлыков стоял над «Льноводом». Тимоша бегал с пластмассовым ведром между грядками, а свекровь пыталась подняться со скамейки каждые пару минут.
«Тимофей, это лук! Не наступай, я ведь сказала!»
Он ничего не слышал. В два года и девять месяцев он слышал только себя — и соседский трактор.
Я порезала яблочный пирог на клеёнке летнего стола, разлила чай из термоса и разложила по пунктам свои идеи за неделю.
«Нина Аркадьевна, давайте так. Три дня в неделю Тимоша будет с няней. По вторникам и четвергам — с вами. В городе, с семи до пяти. И я буду платить вам так же, как няне за эти дни.»
Свекровь так резко поставила кружку, что чай плеснул на клеёнку.
«Ты хочешь платить мне? За собственного внука?»
«Не за внука. За ваше время. Вы же сами сказали, что не просили об этом. Я просто хочу по-честному.»
«Честно», — медленно повторила она, будто пробуя слово. — «А кто мой огород поливать будет? Я тут безвылазно с июня, ты же знаешь. Мне туда-сюда ездить теперь два раза в неделю?»
«Я отвезу вас в город в понедельник вечером и привезу обратно в четверг. Лично.»
«Ещё лучше. Значит, теперь я — посылка, которую возят туда-сюда.»
Над забором показалась соломенная шляпа Зои Ильиничны. Она явно давно стояла у кустов смородины, делая вид, что подвязывает ветки.
«Нина, у вас всё в порядке?»
«Всё отлично, Зоя!» — громко ответила свекровь. — «Сноха нанимает бабушку, по часам. Сейчас объявление подаст: требуется бабушка, сорок лет стажа.»
Зоя Ильинична негромко хмыкнула и снова скрылась среди смородины. У меня так горели уши, что хотелось приложить к ним холодную кружку.
«Я вас не нанимаю», — спокойно сказала я. «Я просто пытаюсь найти такой вариант, чтобы никто никому не был должен.»
“Ты мне всё равно ничего не должна.” Свекровь встала, опираясь на край стола. “Спасибо, что подвозишь. Не хочешь? Не вези меня. Я тебя никогда не заставляла.”
В этот момент Тимоша сел прямо на лук. Упал в грядку и расхохотался. Свекровь ахнула, подбежала, и на третьем шаге больная нога подвела — но она всё же подхватила его под мышки, поцеловала в макушку и пробормотала, что он маленький поросёнок.
Я смотрела, как она держит моего сына, и не могла понять, кто из нас был неправ.
***
В ту ночь я не спала. Сидела на балконе в куртке Стаса, смотрела во двор и прокручивала весь день в голове.
Честно говоря, свекровь мне никто. Она просто женщина, которая вырастила моего мужа и любит моего сына как умеет: пирогами, вязанными носками и руганью за лук. Нет закона, по которому бабушки должны сидеть с внуками. Нет, если честно, и морального обязательства. Я сама решила выйти раньше. Сказала об этом, не спросив. Может, я и правда превратила её “помогу” в контракт, который никто не подписывал?
Я открыла чат с Олегом Викторовичем и набрала: “Олег Викторович, извините, планы изменились.” Смотрела на это. Удалила. Написала снова. Опять удалила и выключила телефон, чтобы не сделать глупость.
В два ночи Стас вышел на балкон. Тихо поставил рядом кружку ромашкового чая и вернулся в кровать. Он всегда так поступал, когда не находил слов.
Утром я позвонила по третьему объявлению, которое показывал мне Стас.
Алевтина Сергеевна приехала ровно в десять в субботу, ни минутой позже. Ей пятьдесят восемь лет, тридцать лет проработала в детсаду «Радуга», короткие седые волосы и тряпичная сумка, полная книг. Сначала Тимоша прятался за моей ногой, а через десять минут уже катал свой самосвал у неё на коленях.
“Хорошо, что он такой живой,” — сказала она, устроившись прямо на полу. — “Обожаю активных детей. Тихих боюсь.”
“А если он не захочет есть?” — спросила я.
“Значит, просто не голоден,” — пожала плечами она. — “Голодный ребёнок всегда поест. Не волнуйтесь, мама — у меня выпустились тридцать выпусков, все живы.”
Мы договорились на точную сумму по объявлению и решили начать с первого июня. Я проводила её до лифта, потом пошла на кухню считать — сколько останется от будущей зарплаты после бензина, еды и ипотеки? Немного. Но хоть что-то останется.
В последний четверг мая позвонила свекровь. Голос веселый, будто девятое вовсе и не случалось.
“Лида, сможешь приехать пораньше в пятницу? Нужно в строительный гипермаркет на кольцевой, кое-что забрать. И новости есть — расскажу по дороге.”
============================
Новость стояла у кассы в строительном магазине и была из трёх частей: раскладная кровать, москитная сетка на дверь и фиолетовый детский велосипед с белой корзинкой.
«Кому это?» — спросила я, хотя уже тогда всё поняла.
«Для Полины, — сказала свекровь, расплачиваясь картой, не глядя на меня. — Артём привезёт её на всё лето. Шестого, ночным поездом, в шесть двадцать утра. Ты встретишь нас на вокзале, довезёшь домой, а в воскресенье отвезёшь Артёма обратно на поезд. Он останется только на выходные.»
Велосипед не помещался в багажник. Мы стояли на парковке с открытой крышкой, а я держалась за руль, будто он мог укатиться сам по себе.
«Значит, Полина может пробыть всё лето, а Тимоша не может бывать два дня в неделю?»
«Полине девять. Она сама себе варит кашу и сама ложится спать. Будет помогать мне полоть огород. Твой мальчик — как ртуть, ты ведь и сама знаешь.»
«Ты говорила, что из-за колена. Из-за здоровья. Возраст.»
Свекровь села на край багажника и уставилась на фиолетовую раму. Когда она заговорила, в её голосе не осталось ни капли весёлости.
«Колено, — тихо сказала она. — И мне страшно, Лида. Прошлым летом Полина пропала у пруда — всего минут на десять, не больше. Я бежала вдоль берега, звала её, ноги не держали. Она была за кустами, ловила лягушек. Мне до сих пор это снится. Тогда ей было восемь, она плавает, как рыба. Но Тимоша никого не слышит. Я не смогу за ним угнаться. Просто не смогу.»
Я стояла с ключами в руке, пока маленькая пластиковая клубничка тихо постукивала по пальцам.
«Почему не сказала мне этого в апреле? Почему сказала, что занята?»
«Именно поэтому, — сказала она, подняв на меня взгляд с тем, чего я раньше у неё не видела — стыдом. — Если бы я сказала, что боюсь, ты бы подумала, что я разваливаюсь. И Стас бы так подумал. А если разваливаешься — зачем дача? Продадут. Вот что сын Зои сказал ей осенью: мама, тебе тяжело, давай продадим. Она еле отговорила.»
На мгновение мне захотелось сесть рядом с ней, обнять за плечи и сказать: всё хорошо, справимся. Я даже шагнула к ней.
«Встретить Полину — пять минут, — продолжила свекровь, снова обычным тоном, поднимаясь. — У меня есть своя машина, не надо тратить деньги на такси. Артём уже каждый месяц присылает мне деньги на лекарства. Не то что некоторые.»
«Свою машину? — переспросила я. — Чью, собственно, Нина Аркадьевна?»
Она не ответила. Мы привязали велосипед к открытому багажнику бельевой верёвкой, и всю дорогу до “Льновода” он звенел звонком на каждой кочке. Свекровь всю дорогу смотрела в окно. Лишь у самого ворот заговорила, не поворачиваясь:
«Не говори Стасу про пруд.»
Я и не собиралась.
***
Стас знал. Это было понятно по тому, как он не удивился.
«Мама попросила пока не говорить, — признался он, когда я рассказала ему о велосипеде. — Она просто не хотела, чтобы ты раньше времени расстраивалась.»
«Раньше какого времени, Стас? До того как увижу вас всех на вокзале?»
Он просто пожал плечами и сел на табурет у холодильника.
«Лид, ну встретись с ними один раз, что тебе стоит? Или знаешь что, отдай ключи Вадику. Добавь его в страховку, это пять минут в приложении. Он может заехать и Артёма забрать.»
Я не ответила. Я пошла в спальню, открыла нижний ящик комода и достала документы на машину. Стас заглянул в дверь, увидел бумаги у меня в руках и молча ушёл обратно на кухню.
Договор купли-продажи был подписан за год до свадьбы, на девичью фамилию. Кредит я выплатила сама, из своей зарплаты, ещё когда снимала комнату на улице Мира. В страховке был ограниченный круг водителей, и единственная фамилия—моя. То, что куплено до брака, по закону остаётся личной собственностью—я помнила это с тех пор, как подруга Марина разводилась. Делить я ничего не собиралась. Мне просто нужно было точно знать свои права, прежде чем говорить то, что хотела.
Я вернулась на кухню.
«Позови Вадика в пятницу, пятого, к восьми вечера. И маму свою тоже. Поговорим во дворе, у машины, все вместе.»
«То есть, ты его добавишь?» — спросил Стас с надеждой.
«Нет, мы поговорим.»
Неделя пролетела незаметно. Первого июня я встала в пять. К шести уже стояла у плиты, а ровно в семь Алевтина Сергеевна позвонила в дверь именно тогда, когда Стас допивал кофе. Олег Викторович подарил мне новый фартук с вышивкой «старший кондитер» и от радости даже не придрался к моему первому противню эклеров.
В четверг после смены я зашла в копировальный салон у остановки и распечатала один лист. Я сложила его вчетверо и положила в бардачок рядом с аптечкой.
============================
В пятницу, пятого июня, почти в девять вечера, трое стояли у моей машины во дворе.
Свекровь, в бежевой стёганой жилетке, хоть и было тепло, с тканевой сумкой через плечо. Стас с пакетом, в котором звенели банки тушёнки на всё лето. И Вадик—друг Стаса по техникуму, неловко вертящий в руках телефон.
«Завтра в шесть на вокзале?» — спросила свекровь вместо приветствия.
«Нет», — сказала я. — «Завтра я не поеду. И в воскресенье тоже. Я больше не буду вас возить на дачу.»
Наступила такая тишина, что было слышно, как кто-то моет посуду на третьем этаже.
«Лид, мы же договорились», — начал Стас.
«Договорились поговорить.»
«Тогда отдай ключи Вадику. Добавь его, это пять минут.»
«Я буду осторожен», — поспешно сказал Вадик. — «Не волнуйся, я вожу двенадцать лет, ни разу не попадал в аварию.»
«Вадим, дело не в том, как давно ты водишь», — я попыталась говорить спокойно. «Я никого не буду добавлять в свою страховку. Если поедешь без неё — будет штраф. А если, не дай Бог, что-то случится на дороге, страховая заплатит, а потом заставит тебя вернуть до последней копейки. Я не хочу этого для тебя. Честно.»
Вадик посмотрел на Стаса, сунул телефон в карман и отступил назад.
«Стас, я, пожалуй, пойду. Ты справишься здесь без меня.»
«Значит, дело в деньгах», — сказала свекровь. Её голос стал тонким и отстранённым. «В твоей няне. Я тебе всё честно рассказала на стоянке. И про пруд. И про Зою. А ты со мной так.»
«Дело не в деньгах.»
Я открыла машину, достала из бардачка лист бумаги, сложенный вчетверо, и протянула ей.
«Вот. От станции автобус до поворота на «Льновод» в 7:40. Обратно — в воскресенье в 16:15. От трассы до дачи два километра — я уточнила у Зои Ильиничны, она всю жизнь так ездит.»
Свекровь не взяла его.
Тогда я сняла с брелка пластиковую клубнику и положила её поверх расписания, прямо на капот машины.
«Девятого мая вы мне сказали: не хотите меня возить — не возите, я вас никогда не заставляла. Я вас услышала, Нина Аркадьевна.»
Она долго молчала. Потом взяла бумагу, снова её сложила — как раньше складывала свои чеки — и убрала в карман жилета. Клубнику оставила на капоте.
«Стасик, пойдём», — сказала она, направившись к подъезду своего дома через соседний двор, немного прихрамывая на правую ногу.
Стас стоял и смотрел ей вслед.
«Ты понимаешь, что сейчас сделала?» — спросил он, не глядя на меня. «Ей шестьдесят четыре. Больное колено. Она с сумками. С ребёнком.»
«Понимаю.»
«Нет, не понимаешь», — сказал он. «Ты не понимаешь.»
И он пошёл за матерью.
***
Утром шестого Артём, Полина и свекровь уехали со станции на такси. Заплатил Артём.
Остаток лета прошёл так: каждую субботу в 7:40 Стас ездил на электричке с двумя сумками продуктов. Вечером воскресенья возвращался — загоревший, уставший, молчаливый, оставлял сумки в коридоре и подолгу стоял в душе. По выходным были только мы с Тимошей: парк, набережная, аттракционы, потом снова парк.
Алевтина Сергеевна оказалась настоящей находкой. Тимоша называет её Аля и каждый вечер рассказывает мне, как они кормили уток на Волге.
Четырнадцатого августа Тимоше исполнилось три. Свекровь не приехала, но передала через Стаса огромный жёлтый самосвал и открытку с надписью её почерком: «Тимоше, от Бабы Нины». Ни слова обо мне. По словам Стаса, Зоя Ильинична уже всем на «Льноводе» рассказала, какая у Нины невестка.
В последнее воскресенье августа Стас приехал с вёдром малины.
«Мама передала это. Для Тимоши», — сказал он, ставя ведро на стол. Он помедлил. — «Сказала, тебе не давать.»
Я высыпала малину в дуршлаг и включила воду. Стас сел на табурет возле холодильника — на тот же, на котором сидел ещё в мае.
«Знаешь, — сказал он мне в спину, — я всё лето ездил на этом автобусе. Почти два часа, потом пешком от шоссе. По дороге думаю: ты права. Но потом мама выходит к воротам, хромает, улыбается — и я думаю: и она тоже права. И я совсем не понимаю, что с этим делать.»
«Она тебе рассказывала про пруд?»
«Да, — кивнул он. — Я прожил тридцать шесть лет и никогда не знал, что моя мама чего-то боится.»
Я поставила дуршлаг на стол. Тимоша уже тянулся к нему обеими руками.
Маленькая клубника с крыши машины до сих пор лежит в бардачке, прямо рядом с аптечкой. Я постоянно натыкаюсь на неё, когда ищу салфетки. По какой-то причине я никак не могу её выбросить.
Свекровь ни разу не позвонила мне за всё лето. Когда Тимоша засыпает, он иногда спрашивает, когда мы поедем к бабушке Нине топтать лук. Я говорю ему: потом. Он засыпает раньше, чем я договорю предложение.
Скажи честно: её ‘Я на это не подписывалась’ — это действительно равно моему ‘Я тебя не беру’? Или с шестидесятичетырёхлетней женщиной с больным коленом просто не разговаривают так, даже если она первая сказала ‘нет’?