«Как это могло произойти?» — прошептал он, глядя на сумму в чеке. Они выбрали обои, клей и шпаклёвку — только самое необходимое, ничего лишнего. Специально взяли самые дешёвые рулоны, с простыми узорами, без блеска и тиснения.
Игорь стоял на кассе в большом строительном магазине, проводил картой в третий раз — снова этот раздражающий писк и жуткое слово «отказано» на маленьком сером экране.
Анна стояла рядом, держа в руках две упаковки грунтовки. По её лицу было видно, что она отчаянно надеялась — это просто ошибка банка или сбой техники, но только не то, что она начинала подозревать.
«Может, установлен лимит?» — предложила кассирша, молодая женщина с уставшими глазами. Она выглядела смущённой из-за этой сцены, из-за очереди, что формировалась позади, и мужчины, который теперь топтался у турникета с тележкой.
«Сейчас посмотрю в приложении», — сказал Игорь, залезая в карман за телефоном.
Он открыл банковское приложение, и баланс был настолько мал, что пришлось прищуриться. Восемьсот двенадцать рублей. Это всё, что у них осталось до его следующей зарплаты, а до неё ещё десять дней.
Наши деньги, его квартира
Анна бросила взгляд на экран у него за плечом, и он почувствовал, как она застыла — будто воздух вокруг неё мгновенно стал тяжелее.
«Игорь», — сказала она очень спокойным голосом — слишком спокойным для того, что должно было прозвучать. «У нас было почти шестнадцать тысяч. Я перевела зарплату всего позавчера.»
«Да, так и было», — ответил он, не глядя на неё, уже убирая телефон в карман, будто это могло закончить разговор.
«Игорь,» — повторила она, но теперь её голос уже не был спокойным, — «куда делись деньги?»
Люди в очереди старались не смотреть в их сторону, но он услышал, как кто-то подошёл ближе, словно хотел услышать каждое слово.
«Аня, давай не здесь», — взмолился он.
«А где тогда? Дома? Где ты тоже ничего не скажешь, потому что дома ты просто киваешь и уходишь в другую комнату. Прямо здесь, Игорь. Здесь и сейчас, потому что я стою с грунтовкой в руках, и мы не можем даже купить клей для обоев, на которые копим уже два года.»
Он вздохнул, отодвинул тележку в сторону, чтобы не мешать очереди, и тихо сказал—почти шёпотом, надеясь, что она не услышит.
«Я отправил их папе. На коробку передач. У Нивы сломалась коробка—у него нет машины, а она ему нужна, чтобы ездить к врачу.»
Анна молчала около пяти секунд, но эти секунды показались длиннее всего их разговора до сих пор.
«Сколько?» — спросила она.
«Пятнадцать.»
«Ты отдал пятнадцать тысяч рублей за машину, которая старше нашего брака, вместо того чтобы купить клей для стен, которые три года голый бетон.»
«Аня, ему было нужно…»
«Мне тоже это было нужно», — перебила она, голос дрожал, хотя она изо всех сил старалась говорить ровно. «Мне нужна была обои. Я должна перестать жить так, будто мы в общежитии. Я хочу, чтобы мой муж хотя бы предупреждал меня, прежде чем отдавать последние наши деньги своему отцу.»
Кассирша аккуратно отложила чек и сказала, что подождёт, пока они решат всё, что могут не спешить. Но Анна уже тихо, без единого звука, поставила грунтовку обратно на полку у кассы и сказала, что подождёт снаружи.
Игорь остался один у кассы, с тележкой наполовину заполненной стройматериалами, за которые он внезапно не мог заплатить, и с очень знакомым чувством. Это был микс вины и раздражения, потому что даже он сам толком не понимал, зачем сделал этот перевод сейчас, зная, что с деньгами туго, что жена ждала эти обои уже два года.
Примерно через десять минут он вышел с пустыми руками. Анна сидела на бордюре у входа, прикрывая колени курткой от ветра, и смотрела прямо перед собой на парковку.
— Пойдём, — сказал он.
— Пойдём, — согласилась она, не глядя на него.
В их старой Логане, машине, которую они купили ещё до свадьбы, оба сидели молча. Игорь ехал осторожнее, чем обычно, чуть медленнее, словно хотел растянуть поездку, оттянуть момент, когда им снова придётся разговаривать. Анна смотрела в окно на серые дома, рекламные щиты, людей с колясками.
— Ты вообще понимаешь, — наконец сказала она, когда они почти подъехали домой, — что мы покупаем продукты в долг у Тамары в магазине на углу? Что моя кредитка почти забита под завязку? Что ипотека давит нас каждый месяц так, что я считаю каждую копейку, покупая себе новые колготки? А твой папа покупает запчасти для машины, которую, извини, давно уже надо было сдать в утиль.
— Она же работает, просто нужна была новая коробка передач, — попытался объяснить Игорь.
— Она работала полтора года назад, когда он её купил. С тех пор ломается каждый месяц: то стартер, потом генератор, теперь коробка передач. Ты вообще считал, сколько мы уже в неё вложили?
— Я не считаю, Аня. Это мой отец.
— А я твоя жена, — тихо сказала она, — и в этой тишине было больше боли, чем в любом крике. — Я тоже человек, ты знаешь, со своими потребностями. Но почему-то, когда речь заходит о твоём отце, мои нужды становятся не такими важными.
Они поднялись в квартиру в тишине. Их встретила всё та же пустота—голые бетонные стены, которые когда-то обещали обклеить обоями к концу первого года, серый линолеум, который постелили сами, чтобы сэкономить, и матрас на полу в спальне, потому что на кровать до сих пор не было денег—все сбережения ушли на первый взнос, потом на ежемесячные выплаты по ипотеке.
Анна пошла на кухню, включила чайник, достала из шкафа открытую пачку макарон и банку тушёнки, которую приберегала на случай чрезвычайной ситуации. Сегодня определённо был один из таких дней.
“Я не хочу с тобой ссориться,” — сказал Игорь, стоя в дверях кухни.
“Я тоже этого не хочу,” — ответила она, не оборачиваясь. “Но у меня просто не осталось сил делать вид, что всё в порядке. Ты понимаешь, что мы откладываем на обои уже два года? Два целых года, Игорь. Мы едим макароны с тушёнкой три раза в неделю лишь ради того, чтобы отложить лишнюю тысячу. А твой отец всё продолжает вкладывать в свою развалюху, и почему-то ты считаешь это важнее того, как живём мы.”
“Он один. У него кроме меня никого нет,” — сказал Игорь, его голос был полон настоящей усталости — не раздражения, а изнурённого смирения человека, уставшего оправдываться.
“У него есть пенсия,” — напомнила ему Анна. “И, насколько я знаю, она не такая уж маленькая. Он всю жизнь проработал на заводе. У него приличный стаж.”
“Пенсии не хватает на ремонт машины — ты же знаешь, сколько сейчас стоят запчасти.”
“Тогда пусть продаст эту машину и купит что-то поновее, что не будет рассыпаться каждый месяц,” — резко ответила Анна, и в её голосе впервые за всю беседу прозвучала настоящая злость. “Или пусть ездит на автобусе, как все нормальные пенсионеры. Он же не в какой-то глуши живёт. У нас городские автобусы ходят каждые десять минут.”
Игорь не ответил. Он сел за маленький кухонный стол, который они купили по скидке—шатающийся на одной ноге, с обещаниями починить, которые всё время откладывались. Он наблюдал, как Анна нарезает тушёнку в сковородку. Её спина была прямая и напряжённая, это означало, что их разговор не окончен, а лишь прерван на минуту.
“Знаешь, что больше всего обидно?” — сказала она через минуту, всё так же не оборачиваясь. “Не то, что ты помог своему отцу. Помогать родителю — это нормально, это правильно. Я бы даже похвалила тебя за это, если бы мы могли себе это позволить. Обидно то, что ты сделал это тайком. Ты не спросил меня, не предупредил—просто сделал. Как будто я тебе не жена, а помеха, которой не надо ничего объяснять.”
Игорь промолчал, потому что действительно спорить ему было не с чем. Он и вправду не спрашивал её; он действительно тихо сделал перевод, надеясь, что, может быть, это останется незамеченным, что зарплата придёт раньше, чем понадобятся деньги на стройматериалы, что ему не придётся объясняться.
“Прости,” — наконец сказал он. “Я действительно не подумал об этом.”
“Ты никогда не думаешь, когда дело касается твоего отца,” — ответила Анна, и в её словах было столько усталой правды, что у Игоря что-то сжалось внутри.
Ужин прошёл почти в полной тишине. Они ели макароны с консервированным мясом за шатким столом, оба смотрели в сторону, а не друг на друга. Потом Анна пошла мыть посуду, а Игорь достал телефон, чтобы быстро написать отцу: деньги отправлены, деталь можно забрать в магазине. Отец ответил быстро коротким: “Спасибо, сынок, выручил”, и на этом их переписка закончилась.
Игорь долго сидел, глядя на этот короткий ответ, пытаясь понять, почему он не чувствует обычного тепла от того, что помог отцу—вместо этого была только какая-то тревога, как будто он сделал что-то не так, но не мог понять что именно.
На следующее утро он проснулся рано, ещё до будильника. За окном было серо, обычный будний день, но у него была причина встать раньше обычного. Отец попросил его прийти в гараж и помочь закончить установку новой коробки передач, которую они забрали из магазина вчера—но не успели собрать вручную. На это ушло бы ещё как минимум пару часов.
Анна ещё спала, пока он тихо собирался в коридоре. Она проснулась от звука закрывающейся дверцы шкафа. Хотя у неё ещё были сонные глаза, её взгляд уже был ясным и осознанным.
— Куда ты? — спросила она, приподнимаясь на локте.
— В гараж, помочь отцу. Я обещал помочь с коробкой.
Анна помолчала немного, затем заговорила—теперь спокойнее, без вчерашней злости, в её голосе чувствовалась скорее усталая покорность.
— Хорошо. Я принесу тебе обед к полудню, а то ты опять там забудешь поесть, вернёшься домой голодный и раздражённый, и потом снова начнём ссориться.
Игорь удивился её предложению. Ожидал, что разговор вчерашний продолжится, будут ещё упрёки, но вместо этого получил заботу—и от этого ему стало ещё не по себе.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Правда, спасибо.
Гараж отца находился на окраине города, в старом кооперативе, построенном ещё в советские времена. Металлические гаражи тянулись длинными рядами, все окрашенные одинаковым выцветшим синим, краска уже много лет облупилась и отваливается. Отец пришёл раньше и сидел на низкой скамейке у открытых ворот гаража.
— Привет, папа, — сказал Игорь, выходя из машины.
Виктор Петрович встал, чтобы поприветствовать его, и крепко пожал ему руку. Он был невысоким и худощавым, лицо его было изрезано морщинами скорее от солнца и ветра, чем от возраста, хотя ему уже было под шестьдесят пять. Руки у него были рабочие—потрескавшиеся костяшки, ногти обгрызены почти до основания.
— Привет, сынок. Спасибо, что пришёл. Один бы не справился—спина совсем подводит.
— Без проблем—справимся, — ответил Игорь, доставая рабочую куртку из багажника. — Покажи, что с коробкой.
Они провели около часа, работая над старой Нивой. Машина видала лучшие времена — двери начали ржаветь снизу, сиденья протёрлись до металлического каркаса, а под капотом всё пахло моторным маслом и тем особым запахом, который бывает только у машин, давно заслуживших отдых, но почему-то до сих пор работающих.
Примерно на середине работы отец внезапно выпрямился, схватился за поясницу и поморщился от боли.
«Ой, не могу», — сказал он. — «Всё полностью заклинило. Тебе придётся доделать эту часть, сын — мне нужно немного полежать, я сейчас совсем не могу выпрямиться.»
Игорь посмотрел на отца с сочувствием, хотя где-то на краю сознания вспоминал, что ещё вчера, когда отец звонил попросить денег в долг, он звучал бодро и энергично — тогда о боли в спине не было ни слова.
«Иди отдохни», — сказал он вслух. — «Я всё доделаю.»
Отец ушёл в маленькую пристройку рядом с гаражом, где стояли старый провалившийся диван и электрический чайник, оставив Игоря одного заниматься новой коробкой передач.
Около полудня пришла Анна. Она вошла в гараж с большой сумкой, от которой пахло чем-то домашним и свежим, и с термосом под мышкой.
«Привет», — сказала она, оглядывая гараж и замечая мужа, покрытого смазкой и маслом. — «Я принесла тебе пирожки с капустой и чай в термосе. Где папа?»
«Он отдыхает, у него спина разболелась», — ответил Игорь, вытирая руки о тряпку.
Анна сжала губы на мгновение, но промолчала. Она поставила сумку на верстак, достала пирожки, завернутые в чистое полотенце, и налила чай в пластиковый стакан.
«Ешь, пока они горячие», — сказала она ему.
Игорь сел на ту же низкую табуретку, где утром сидел его отец, и начал есть, а Анна присела рядом, её взгляд скользнул к разобранной машине.
«Знаешь», — сказала она через минуту, — «я не хотела быть резкой вчера. Я просто устала. Устала считать каждую копейку, устала жить как студенты, когда нам уже за тридцать.»
«Я понимаю», — ответил Игорь с набитым ртом. — «Правда понимаю. Просто… папа теперь совсем один, мама умерла уже давно, кроме меня у него никого нет.»
«Я знаю», — уже мягче сказала Анна. — «Мне не мешает, что ты ему помогаешь. Меня беспокоит, что ты делаешь это за моей спиной, словно я твоя врагиня, а не жена.»
Игорь кивнул, доедая пирожок, и впервые за два дня между ними воцарился нечто похожее на мир — хрупкий, но настоящий.
После обеда Анна ушла на свою вторую смену в аптеке, где работала фармацевтом. Игорь остался продолжать работу над машиной. Он затянул последние болты, проверил уровень масла и решил заодно посмотреть печку, ведь отец жаловался, что она дует только холодным воздухом, даже когда включён обогрев.
Он забрался в машину, начал возиться с заслонкой отопителя и, работая, случайно задел рукой замок бардачка. Старый расшатанный замок щёлкнул и открылся сам, хотя Игорь и не пытался его открыть.
В бардачке лежали обычные вещи: документы на машину в потрёпанной папке, старый тряпичный лоскут, пачка бумажных салфеток, отвёртка. Но среди этого хлама оказалась аккуратно сложенная вчетверо бумага—явно не просто брошена, а специально спрятана.
Сначала Игорь не хотел рыться в чужих бумагах, но было что-то в том, как аккуратно она была сложена, как неуместно она выглядела среди старых автодокументов, что заставило его развернуть её.
Это был график платежей. Договор об участии в долевом строительстве. Он перечитывал первую строку снова и снова, не веря своим глазам. Квартира-студия, двадцать восемь квадратных метров, в жилом комплексе, название которого Игорь сразу узнал—один из самых дорогих новостроев города, с охраняемой территорией, консьержем, подземной парковкой.
Ежемесячный платёж составлял восемьдесят пять тысяч рублей. Игорь продолжал смотреть на эту цифру—она никак не укладывалась у него в голове. Восемьдесят пять тысяч каждый месяц. Это почти вдвое больше его собственного общего дохода.
Он продолжал пролистывать выписку, его руки слегка дрожали. Внизу страницы, в разделе последних платежей, была отметка об авансовом платеже. Дата—вчера. Сумма: пятнадцать тысяч рублей. И подпись, аккуратная и узнаваемая с детства—подпись Виктора Петровича.
Игорь стоял в старой Ниве, держа этот лист бумаги, и вдруг всё вокруг показалось таким тихим. Даже обычные звуки гаражного кооператива—лязг металла из соседнего бокса, отдалённые голоса—ушли на второй план.
Он вспомнил вчерашний разговор по телефону с отцом: тревожный голос, разговор о сломанной коробке передач в самый неподходящий момент, как без машины ему будто без рук, как он отчаянно нуждается в помощи, что не стал бы просить, если бы это не было по-настоящему срочно.
Он вспомнил, как лежал прошлой ночью рядом с Анной, пока она спала, испытывая чувство вины, но убеждая себя, что помогать пожилому, больному отцу—это не просто обязанность, это правильно, так должен поступать хороший сын.
Но теперь оказалось, что отец вовсе не бедствовал. Отец покупал новую квартиру. Дорогую, в престижном комплексе, где по вечерам, вероятно, сверкают огни у фонтана, где у входа жителей встречает консьерж, где стоянка тёплая—не то что этот старый гараж с протекающей крышей.
Игорь снова медленно сложил лист, аккуратно, точно так же, как он был до этого, и положил его на верстак вместо того, чтобы вернуть в бардачок. Его руки были в масле, оставляя тёмные отпечатки на белой бумаге, но теперь это уже не имело значения.
Он вышел из машины и сел на скамейку, где недавно Анна ела пирожные, и начал ждать. Его отец появился примерно через десять минут, все еще немного прихрамывая—хотя теперь хромота казалась Игорю странно неубедительной, почти наигранной.
— Ну что, сын, получилось? — весело спросил отец, голосом совсем не похожим на голос человека, который час назад будто бы не мог разогнуться из-за боли в спине.
Игорь молча кивнул головой в сторону верстака, на котором лежал развернутый лист.
Виктор Петрович подошёл ближе, заметил бумагу, и на мгновение его лицо изменилось—стало напряжённым—но он быстро взял себя в руки и попытался говорить непринуждённо.
— А, это, — сказал он, поднимая лист. — Да, я смотрел квартиру, друг посоветовал, мой знакомый риелтор просто показывал варианты.
— Папа, — тихо сказал Игорь, — это твоя подпись. Это договор долевого участия. А платёж был сделан вчера — пятнадцать тысяч, досрочное погашение.
Виктор Петрович несколько секунд молчал, и в этой паузе было ясно, что он взвешивает, что сказать, как выкрутиться — но теперь выхода не было. Цифры и даты говорили сами за себя.
— Ладно, я купил её, — наконец признал он, голос его был уже не таким жизнерадостным, но и не звучал виновато — скорее с усталым смирением того, кто пойман, но не считает себя виноватым. — В чём проблема? Мне ведь тоже нужно где-то доживать свои годы, сын. Не могу же я всю жизнь торчать в этой рухляди.
— А откуда у тебя деньги на первый взнос? — спросил Игорь, ощущая, как в груди что-то вспыхнуло—что-то, что он пока не мог назвать, не совсем гнев, скорее горькое разочарование, смешанное с чувством, что им воспользовались.
— Сбережения, — коротко ответил отец. — Я всю жизнь копил, сын, ты же знаешь, я не транжира, не растратчик.
— А те пятнадцать тысяч, что я перевёл тебе вчера, — Игорь посмотрел отцу прямо в глаза, — они пошли действительно на коробку передач или сразу на оплату квартиры?
Отец отвёл взгляд, и этим сказал больше любых слов.
— И то, и другое, — пробормотал он. — Я купил коробку, ты сам видел, чек есть. Но эти пятнадцать тысяч оказались лишними, вот я и решил — зачем добру пропадать? Лучше сделать досрочный платёж, чем держать деньги просто так на карте.
— Значит, ты просил у меня денег на ремонт машины, зная, что мы с Аней считаем каждую копейку, что мы два года копим на обои, — медленно сказал Игорь, стараясь не повышать голос, — а сам тем временем платил восемьдесят пять тысяч в месяц за квартиру, о которой нам ни слова не сказал.
— Игорь, ты не понимаешь, — начал отец, но Игорь перебил его, впервые за всё время повысив голос.
«Я прекрасно всё понимаю, папа. Понимаю, что ты мне лгал. Не один раз, а постоянно, месяцами, пока просил деньги на бензин, на запчасти, на лекарства. Ты хоть раз посчитал, сколько я тебе отправил за последний год?»
Виктор Петрович молчал, смотря куда-то в сторону—на разбросанные инструменты, на масляные пятна на бетонном полу.
В этот момент к гаражу подъехала машина Анны. Ей удалось уйти с работы пораньше, чтобы удивить мужа, может быть, помочь собрать инструменты—но стоило ей выйти, как она тут же почувствовала: здесь произошло что-то серьёзное.
«Что случилось?» — спросила она, переводя взгляд с бледного лица мужа на растерянного свёкра.
Игорь молча протянул ей листок, не в силах подобрать слова. Анна взяла его, быстро пробежала взглядом, и Игорь увидел, как изменилось её лицо: удивление пропало, сменившись чем-то похожим на горькое понимание.
Она не закричала. Она никогда не была тем человеком, кто повышает голос в такие моменты—в отличие от многих, Анна умела молчать, и в своей правоте от этого становилась ещё страшнее.
«Вот оно как,» — сказала она, глядя на свёкра с печальной, ироничной улыбкой. «Мы бедные люди, считаем каждый рубль, берем продукты в долг, два года копим на обои. А вы, Виктор Петрович, оказывается, купили себе студию. Двадцать восемь квадратных метров, в престижном комплексе. Значит, собираетесь встретить старость в новом месте.»
Виктор Петрович не посмотрел на неё; он смотрел в пол, и было понятно, что сказать ему нечего. Любое оправдание сейчас прозвучало бы слабо и неубедительно.
«Аня, ты не понимаешь ситуации», — попытался вставить он, но и сам понимал, как пусто звучат эти слова.
«Я понимаю, Виктор Петрович,» — ответила она спокойно—почти слишком спокойно для своих слов. «Я прекрасно понимаю. Вы просите деньги у своего сына, зная, что мы живём в квартире с бетонными стенами, на одном матрасе на полу, а сами параллельно платите аванс за свою студию. Что тут непонятного?»
Игорь стоял рядом, молча, словно слушая чужой разговор—будто это происходило не с ним, а где-то далеко с кем-то другим, и он просто случайный свидетель. Внутри всё бурлило, но снаружи он оставался неподвижен, будто окаменел.
«Я хотел рассказать вам позже—когда всё уляжется,» — тихо сказал отец, так и не подняв глаз.
«Когда?» — отрезал Игорь. «Когда полностью выплатишь, тогда скажешь? Лет через десять?»
Отец не ответил, и это молчание было не хуже признания.
Не говоря ни слова, Игорь подошёл к верстаку и аккуратно положил бумагу на место, словно хотел, чтобы всё выглядело нетронутым. Затем он взял тряпку и вытер руки от масла—хотя они и так были почти чистыми—и начал снимать старый рабочий комбинезон, который держал специально для таких случаев в гараже.
“Пойдём домой,” — сказал он Анне, хотя его взгляд оставался на отце. “Пусть сам убирается.”
Отец поднял голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх.
“Игорь, что ты имеешь в виду? Как я должен сделать это сам? У меня не получится—ещё нужно подключить шланги, а я в этом ничего не понимаю.”
“Разберёшься,” — ответила за мужа Анна, взяв его под руку. “Ты же не беден, в конце концов. Можешь нанять профессионала. Уверена, теперь ты можешь себе это позволить.”
Она сказала это без злости, спокойным, почти небрежным тоном—но в этой тихой фразе было больше горечи, чем в любом крике.
Они сели в машину Анны, оставив Логан Игоря припаркованным у самого гаража, решив, что Игорь вернётся за ней позже, один. Его отец остался стоять у ворот гаража, выглядя потерянным и вдруг сильно постаревшим, наблюдая, как они уезжают.
Всю дорогу домой они не разговаривали. Анна вела машину осторожно, иногда поглядывая на мужа. Он смотрел в окно, явно погружённый в свои мысли, внутренне с чем-то борясь—и было понятно, что сейчас его лучше не трогать.
“Как ты держишься?” — ласково спросила она, когда они подъехали к дому.
“Не знаю,” — честно ответил Игорь. “Я правда не знаю, что сейчас думать. Столько лет я верил, что помогал ему потому что он одинок, потому что ему было тяжело. А оказывается, он просто меня использовал. Все эти переводы, все эти займы на детали для машины, на лекарства.”
“Может, не всё было ложью,” — мягко сказала Анна, хотя было ясно, что и сама в это не верила. “Может быть, машина и вправду ломалась.”
“Может быть,” — согласился Игорь. “Но он ведь не зря скрывал мастерскую. Он знал, что если я узнаю, помогать перестану.”
На это Анна ничего не сказала, потому что сказать уже было нечего. Правда была слишком очевидной, слишком горькой, и добавить было нечего.
Они долго сидели на кухне, не включая свет, хотя на улице уже почти стемнело. Никому из них не хотелось ни есть, ни говорить; они просто сидели вместе в тишине. Но это была не тяжёлая тишина после ссоры—она была иной. Это было спокойствие людей, которые вместе пережили что-то важное и теперь им нужно было время, чтобы осмыслить это в покое.
“Знаешь, что больше всего больно?” — наконец произнёс Игорь, глядя в темноту за окном. “Дело не в деньгах. Мы бы пережили и деньги—пятнадцать тысяч для нас не такая уж сумма. Больно, что он солгал. Все эти годы.”
“Ты собираешься ему позвонить?” — спросила Анна.
“Не знаю,” — честно ответил Игорь. “Пока правда не знаю.”
В последующие несколько дней отец звонил ему несколько раз, но Игорь не отвечал. Он всё откладывал этот разговор, не будучи готовым к нему и не зная, что сказать. Анна не давила на него и не спрашивала, почему он игнорирует звонки — она просто была рядом, готовила ужин, ходила на работу, и постепенно в их доме установилось новое, хрупкое равновесие.
Через неделю после происшествия в гараже они решили, что наконец пришло время начинать клеить обои — дешёвые, с простым рисунком, которые в тот ужасный день чуть было не остались неоплаченными. Им удалось найти на это деньги; Анна чуть-чуть потратила с кредитной карты, хотя ей это очень не нравилось, но она чувствовала, что дальше откладывать нельзя. Голые бетонные стены стали символом того, что им хотелось оставить позади.
Они делали всё сами, без специалистов, вечерами после работы. Игорь размешивал клей в старом тазу, а Анна раскатывала обои на полу коридора, где было достаточно места. Работая вместе, они боролись за то, чтобы удержать длинные полосы и приклеить их к стенам, стараясь избегать пузырей и складок.
— Криво, — заметила Анна, отступив назад, чтобы посмотреть на первую приклеенную полосу.
— Высохнет — выпрямится, — попробовал её успокоить Игорь, хотя и сам в этом не был уверен.
Они продолжали работать молча, но эта тишина уже не была похожа на гнетущее молчание последних недель. Это была тишина людей, занятых общим делом, и в этом сосредоточении появлялась тихая близость, которой им так не хватало в последнее время.
— Помнишь, — сказала Анна, макая валик в клей, — когда мы въехали сюда три года назад, и ты обещал, что стены будут оклеены обоями за шесть месяцев?
— Помню, — улыбнулся Игорь. — Тогда я был оптимистом.
— Теперь ты реалист, — ответила она, и в её голосе не было упрёка — только добрая, тёплая поддержка.
К концу вечера им удалось закончить только одну стену в гостиной, но даже это казалось огромным достижением после стольких лет голого бетона. Они стояли рядом, оба в клею и усталые, разглядывая свою первую оклеенную обоями стену — простую, недорогую, но свою.
— Красиво, — тихо сказала Анна.
— Красиво, — согласился Игорь.
В этот момент у Игоря зазвонил телефон. На экране появилось имя его отца. Игорь посмотрел на телефон, потом на Анну. Она безмолвно кивнула, словно говоря, что выбор за ним — она не станет его подталкивать.
Он не ответил на звонок. Просто дал телефону прозвонить, пока звонок не прекратился.
— Я ещё не готов, — тихо сказал он, почти извиняясь.
— Всё нормально, — ответила Анна. — Когда будешь готов — поговоришь. Он никуда не уйдёт.
Прошёл примерно месяц. За это время они успели оклеить обоями почти всю квартиру, кроме кухни. Решили оставить кухню на потом, потому что там ещё нужны были новые плитки для фартука, а денег сейчас хватало только на обои в жилых комнатах. Но даже это небольшое преображение было заметно — квартира стала выглядеть меньше временным пристанищем, больше настоящим домом.
За это время отец звонил ещё несколько раз, но Игорь редко отвечал. Их разговоры были короткими, формальными, уже не было прежнего тепла. Виктор Петрович пытался объясниться, говоря что хотел сделать Игорю сюрприз, что не ожидал такой реакции, что квартира даже не для него самого, а чтобы когда-нибудь что-то осталось внукам.
Игорь слушал эти объяснения с недоверием, потому что цифры совершенно не сходились. Восемьдесят пять тысяч в месяц — огромная сумма для того, кто, вроде бы, копит на будущих внуков, но он не хотел вдаваться в подробности и вступать в споры. Ему просто нужно было время.
Однажды вечером, когда Игорь и Анна сидели на кухне, пили чай после ужина, телефон снова зазвонил — это был отец. Игорь посмотрел на экран, вздохнул и на этот раз ответил.
— Да, папа, я слушаю.
Голос Виктора Петровича на том конце провода звучал тревожно, почти обиженно.
— Игорь, сынок, почему ты не отвечаешь? Я три дня звоню, а ты всё сбрасываешь. Твоя тётя Валентина звонила, спрашивала, что случилось. Я ей сказал, что ты меня оставил одного с наполовину разобранной машиной. Представляешь, она до сих пор так стоит, я не могу сам её починить, а ты не приходишь и не звонишь.
Игорь почувствовал, как в груди поднимается волна раздражения, смешанного с усталостью. То, что отец уже успел пожаловаться родственникам, выставив всё так, будто это он, Игорь, виноват, что оставил отца в беде, стало последней каплей.
— Папа, — сказал он ровно, стараясь не кричать, хотя очень хотелось, — я сейчас не хочу обсуждать машину. У нас с Анной своих проблем хватает. Мы ещё ипотеку должны по квартире.
— Игорь, но машина… — начал отец, но Игорь перебил его, уже не в силах сдерживаться.
— Мы молодые, но не живём богато, папа. Для нас важна каждая копейка. Извини, но сейчас я правда не могу помочь.
Он нажал кнопку отбоя и положил телефон на стол экраном вниз, чтобы не видеть, если отец снова позвонит.
Анна посмотрела на него через стол, в её взгляде были и сочувствие, и что-то похожее на гордость.
— Было трудно? — тихо спросила она.
— Было трудно, — признал Игорь. — Но по-другому уже нельзя.
Они сидели молча какое-то время, допивая свой уже остывший чай, пока снаружи сгущалась темнота и в соседних домах зажигался свет. Это был просто ещё один вечер обычной семьи, проводящей ночи за поклейкой дешёвых обоев и подсчётом каждой копейки до зарплаты. Но сегодня казалось, что они наконец начинают видеть грань между заботой и тем, во что она может превратиться, если не замечать этого слишком долго.
Телефон на столе снова завибрировал, только один раз—пришло сообщение. Игорь не посмотрел, от кого оно; он просто сидел, уставившись в тёмный экран. Анна встала, подошла к раковине и начала мыть посуду. Звук льющейся воды наполнил кухню, этот знакомый домашний шум, который мог скрыть их от трудных вопросов ещё на немного.