Алена закручивала последний винт в суставе, когда её телефон завибрировал на рабочем столе. Ветеринарная ортопедическая мастерская гудела ровным шумом машин, и ей не нравилось, когда её отвлекали посреди сборки. Протез для немецкой овчарки по кличке Бублик был почти готов; оставалось только отрегулировать угол опоры. Она вытерла руки о передник и подняла телефон.
— Да, Руслан.
— Слушай, сегодня вечером приходит моя мама. Она сказала, что хочет поговорить.
— О чем речь? — Алена отодвинула лампу. — У Евы температура уже три дня. У меня нет времени на разговоры.
— Откуда мне знать? Она звучала… будто просила об одолжении.
— Вот это мне и не нравится, — сказала Алена. — Твоя мать никогда не просит просто так. Она всегда просит с интересом.
— Ну вот, — вздохнул Руслан. — Неужели нельзя хотя бы раз выслушать человека, прежде чем выносить приговор?
— Выслушаю. Потом вынесу приговор.
Она повесила трубку и уставилась на протез, но её руки уже работали резче, чем надо. Винт вошёл криво, и ей пришлось вытащить его обратно. Алена ненавидела это ощущение — когда день ещё не закончился, а кто-то уже сумел его испортить.
В тот вечер Галина Андреевна пришла ровно в семь, пунктуальная, как трамвайное депо, где она проработала диспетчером двадцать восемь лет. Она сняла пальто, аккуратно повесила его, поправила воротник, села в кресло и сложила руки на коленях, как будто пришла подписывать важный документ.
— Ева спит? — спросила она.
— Спит. Наконец-то, — ответила Алена. — У неё утром была температура 38,2.
— Ребёнка нужно закалять.
— Галина Андреевна, вы по делу пришли или опять будете меня учить, как детей воспитывать?
Свекровь сжала губы и посмотрела на сына. Руслан сидел на краю дивана, словно гость в собственном доме, перебирая пульт в руках.
— У Зинаиды Марковны беда, — начала мать. — Помнишь Зинаиду с дачи? У которой смородина, как виноград?
— Смородину помню. Беды не помню.
— У неё есть дочь, Оксана. Муж её бросил, ушёл, ни рубля ей не даёт. Она осталась одна с маленькой девочкой, ровесницей нашей Евы. Они всё время снимают где-то комнаты, а раз в полгода хозяева их выгоняют.
— Мне жаль, — сказала Алена. — Но я не благотворительный фонд и не отдел соцзащиты.
— Дай договорить! — повысила голос свекровь. — Девочку в детский сад не берут. Нет прописки — нет очереди. Нет очереди — нет садика. Оксана не может выйти на работу, потому что не с кем оставить ребёнка.
— И?
— Её надо прописать здесь. На месяц. Только формально. Это просто бумажка.
Алена медленно опустилась на стул напротив нее. Внутри у нее все сжалось в один твердый комок, и она уже знала, что до конца вечера она успеет поссориться со всеми в квартире.
“Прописать их. В моей квартире. Посторонняя женщина и её ребенок.”
“Она не посторонняя! Это дочь моей подруги.”
“Твоя подруга,” отчётливо сказала Алена. “Не моя. Я видела эту Оксану один раз на даче, и она сказала, что мое пальто безвкусное.”
“Господи, до чего можно быть мелочной?” – всплеснула руками свекровь. “Человек тонет, а ты про пальто говоришь.”
“Она не тонет. Она хочет устроиться в чужой квартире.”
Руслан наконец отложил пульт.
“Алена, ты действительно перегибаешь. Прописка не дает права собственности. Это просто регистрация.”
“О, просто регистрация,” сказала она с усмешкой. “Прекрасно. Тогда объясни мне, почему эту простую регистрацию нельзя сделать у Галины Андреевны. Кстати, у тебя тоже двухкомнатная квартира. И ты живешь одна.”
Свекровь поправила вырез блузки, потом браслет на запястье, потом снова воротник.
“У меня этого сделать нельзя,” наконец сказала она.
“Почему?”
“Моя квартира… когда-то была оформлена по социальному найму, и я бы сейчас даже не нашла документы. К тому же у меня ванная и туалет совмещены.”
“При чем тут ванная?” Алена подалась вперед. “Они проверяют, совмещенный ли у тебя санузел, прежде чем разрешить регистрацию?”
“Ты издеваешься над пожилой женщиной.”
“Я задаю вопрос. Во второй раз. Почему нельзя это сделать у тебя?”
“Потому что у меня противный участковый!” – выпалила свекровь. “Он ходит и проверяет, кто где живет. Мне не нужны скандалы.”
“Значит, мне, видимо, нужны. А участковый тут при чем?”
“Вы молодая семья. Вам проще. Вы ничего не боитесь.”
“Мы не боимся, потому что мы идиоты,” сказала Алена. “Ты это имеешь в виду?”
Руслан поморщился, встал, прошёл до стены и обратно.
“Зачем ты так с ней разговариваешь?”
“А как я должна разговаривать?” — тоже встала Алена. “Она пришла сюда и сразу начала говорить о квартире, которую, между прочим, я купила до свадьбы. На деньги от продажи бабушкиной комнаты и кредит, который пять лет выплачивала своими руками, делая по ночам протезы для животных.”
“Вот оно!” — свекровь прижала руку к груди. “Вот правда! ‘Моя квартира.’ Ты бы почаще Руслану это говорила. Ему это нравится.”
“Я это говорю в ответ на просьбу прописать в ней посторонних. И буду говорить столько раз, сколько понадобится.”
“Пару месяцев, Алена. Пару. Месяцев.”
“Ты говорила месяц.”
“Месяц, полтора месяца, какая разница?” – отмахнулась свекровь. “Ты дни считаешь, как ростовщик.”
«Я считаю, потому что ты уже изменила срок на второй минуте этого разговора», — сказала Алена. «Это о многом говорит.»
Галина Андреевна встала, пригладила блузку и схватила пальто, словно её выгоняли из горящего здания.
«Я всё понимаю. Больше не буду вас беспокоить. Живите своей жизнью.»
«О, куда вы?» — слабо сказал Руслан.
«Я ухожу. Моё место в этой семье мне предельно ясно дали понять.»
Дверь закрылась. Руслан постоял немного в коридоре, потом вернулся и посмотрел на жену.
«Ты могла просто сказать: ‘Я подумаю об этом’.»
«Я не думаю о вещах, по которым уже приняла решение.»
«Она обиделась.»
«Она пришла сюда, чтобы обидеться. Это был пункт номер три в её повестке», — собрала Алена чашки со стола. «Прямо между ‘раздельный санузел’ и ‘противный участковый’.»
«Прекрати.»
«Я не перестану», — сказала она. «И запомни: в моей квартире чужих никогда не пропишут. Никогда.»
Из детской донёсся слабый голос Евы. Алена пошла к ней, злость плескалась внутри, как вода в переполненном ведре.
Через день свекровь появилась снова—с тортом в коробке, перевязанной золотой лентой, букетом кустовых роз и огромным розовым кроликом в целлофане. Ева радостно взвизгнула и утащила игрушку в свою комнату. Алена посмотрела на всё это и поняла: наступление началось по всем правилам учебника.
«Торт из той кондитерской на Заречной улице», — сладко сказала Галина Андреевна. «Тебе такие нравятся.»
«Мне нет. Это Руслану нравятся.»
«Значит, перепутала. Старею», — свекровь села и разложила салфетку. «Алёночка, прости меня за вчера. Я увлеклась.»
«Бывает.»
«Ты такая умница. Руслан даже не понимает, какое сокровище ему досталось. Такая хозяйка, мастерица, золотые руки. Кто ещё смог бы сделать собаке лапу, чтобы она снова бегала?»
«Галина Андреевна, ближе к делу. У меня срочный заказ.»
Свекровь замолчала, затем приняла выражение, будто страдает за всё человечество.
«Оксана вчера пол ночи проплакала. Зинаида мне звонила; с сердцем у неё неладно.»
«Она вызывала скорую?»
«Что?»
«Если с сердцем плохо, надо вызывать скорую», — сказала Алена. «Если не вызвала — значит, не так уж и плохо было.»
«Ты такая жестокая», — покачала головой свекровь. «Такая молодая, а внутри уже камень.»
«А внутри у меня — чувство самосохранения. Очень полезная вещь.»
«Ребёнок!» — ударила свекровь ладонью по столу. «У ребёнка нет детсада, понимаешь? Девочка — ровесница твоей Евы. Твоя ходит в группу и поёт песенки, а та сидит в чужой съёмной комнате и смотрит в потолок. Тебе не стыдно?»
«Нет, мне не стыдно», — ответила Алена. «Стыдно, когда поступаешь плохо. Я никому зла не сделала.»
«Ты ей сейчас причиняешь вред. Отказываясь.»
«Нет. Я просто отказываюсь давать незнакомке юридический адрес в своей квартире.»
«Юридический адрес», — передразнила её свекровь. «Послушай, какие красивые слова ты выучила. Не можешь просто вести себя по-человечески?»
«По-человечески? Хорошо. Пусть её родная мать зарегистрирует её. У Зинаиды Марковны есть дом в Ольховке. Я сама слышала, как вы об этом говорили. Печь там переделывали позапрошлым годом.»
Свекровь моргнула. Последовавшая тишина была долгой и неловкой, как будто носишь чужое пальто.
«Дом далеко.»
«Сорок километров. Не Камчатка.»
«Детский сад там плохой.»
«Там есть детский сад?»
«Есть, но он плохой», — резко сказала свекровь. «Группы маленькие.»
«Прекрасно. Маленькие группы — это плюс, а не минус», — сцепила пальцы Алёна. «Ты сейчас противоречишь себе примерно каждые десять секунд и думаешь, что я этого не замечаю.»
«Говорят, что ты жадная», — тихо сказала свекровь. «Вот что я слышу. Ты даже бумажку пожалеешь. Одну строчку в базе данных.»
«Я не могу потратить шесть месяцев своей жизни, потом разбираясь с этим в суде.»
«Кто будет на тебя в суд подавать? Оксана — тихая девочка.»
«Именно тихие дольше всех судятся.»
Замок щёлкнул в прихожей, и вошёл Руслан. Он сразу оценил ситуацию: розы в вазе, торт на столе, две женщины сидят друг напротив друга, как боксёры, ждущие гонга.
«О. Мы что-то празднуем?»
«У нас продолжается сериал», — сказала Алёна.
Свекровь тут же обратилась к сыну и начала быстро, жалобно, с хрипотцой в голосе, рассказывать про Зинаиду, про её слабое сердце, про бедную Оксану, про девочку, которая даже не знает, что такое утренник в садике. Руслан слушал, кивал, потом посмотрел на жену.
«Послушай, это всего на месяц.»
«Ты серьёзно?»
«Абсолютно. Что в этом такого страшного? Регистрируем её, через месяц снимается с регистрации, все довольны.»
«А если не снимется?»
«Снимется.»
«А если не снимется?» — Алёна встала. «Скажи мне как инженер. Ты работаешь с 3D-печатью, делаешь расчёты. Что ты делаешь, если деталь выходит бракованной? У тебя есть план Б?»
«Это другое.»
«Это совершенно то же самое», — сказала она. «Только вместо детали — наша квартира и наша дочь.»
«Ты параноик», — раздражённо сказал Руслан. «Правда. Для тебя всё — заговор. Кому-то нужна помощь, а ты вместо того, чтобы помочь, сидишь и просчитываешь варианты, как будто работаешь в ломбарде.»
«Кстати о ломбарде», — повернулась Алёна к свекрови. «Где работает Оксана?»
«Оценщиком. В комиссионном магазине», — неохотно ответила она.
«Прекрасно», — коротко кивнула Алёна. «Оценщик. Профессионально определяет, сколько стоят чужие вещи и как быстро их можно продать.»
«Причём тут это?» — вспыхнула свекровь. «Теперь ты грязью человека поливаешь!»
«Я констатирую факт.»
«Алена, хватит!» — повысил голос Руслан. «Ты эгоистка. Ты действительно эгоистка. Я никогда тебе этого не говорил, но сейчас говорю. Тебе легче отказать, чем хоть раз пойти навстречу.»
Она долго смотрела на него. В его глазах не было уверенности—уверенности человека, который совершает доброе дело за чужой счет.
«Хорошо», — сказала Алена. «Пусть будет так. Но на одном условии: временная регистрация. С конкретным сроком окончания. Записано в заявлении, черным по белому.»
«Конечно!» — радостно воскликнула свекровь. «Конечно, Аленочка! Один месяц, два максимум!»
«И еще одно. Если она не выпишется вовремя, я иду в суд. Без обсуждений, без ‘давай еще подождем’.»
«До этого не дойдет», — отмахнулся Руслан.
«Я не спрашивала, будет ли так. Я предупреждаю.»
Свекровь заулыбалась и потянулась за ножом, чтобы разрезать торт, но Алена уже ушла в свою мастерскую и включила машину на полную мощность. Ее рев был единственным звуком, который она хотела слышать в тот момент.
Многофункциональный центр государственных услуг был жарким и тесным, а номера талонов вылезали из аппарата с неприятным писком. Оксана пришла, неся на руках дочь Милану—светловолосая, аккуратная женщина в кремовом пальто. Она улыбалась всем, даже охраннику.
«Аленочка, спасибо тебе огромное», — сказала она, как только пришла. «Ты наш ангел.»
«Я не ангел. Я владелица.»
«Ой, зачем так говорить?» — Оксана поставила дочь на пол. «Милана, поздоровайся с тётей.»
Девочка спряталась за маминой ногой. Ева, сидя на руках у Руслана, смотрела на нее серьезно, как таможенник.
Очередь двигалась медленно. Свекровь сидела рядом с Оксаной и все время гладила ее по руке, бормоча что доброта всегда возвращается. Алена стояла у стены и считала минуты.
Их вызвали к пятому окну. Сотрудник взял их паспорта, постучал по клавиатуре и повернул к ним монитор.
«Хорошо. Заявление на регистрацию по месту жительства. Постоянная регистрация. Два человека: один взрослый и один несовершеннолетний.»
Алена резко шагнула вперед, и Ева вздрогнула.
«Стоп. В каком смысле постоянная? Мы договаривались о временной регистрации.»
«В заявлении указано “постоянная”», — спокойно ответил сотрудник. «Ее заполняли заранее?»
«Да, заранее заполнили», — вмешалась Оксана. «В детском саду сказали, что с временной регистрации нам не дадут место. Требуют постоянную регистрацию.»
«Кто тебе сказал?»
«Заведующая.»
«Как фамилия заведующей?»
«Алена, почему ты меня допрашиваешь?» — нахмурилась Оксана. «Я не запоминаю фамилии всех подряд.»
«Девушка, определяйтесь», — сказал сотрудник. «За вами люди ждут.»
«Аленочка, это формальность», — приблизилась к ней свекровь. «Слово ‘постоянная’ — это просто название графы. Она может выписаться в любой день.»
«Название поля», — повторила Алена. — «Галина Андреевна, вы вообще понимаете, что говорите?»
«Я понимаю, что мы тут уже час стоим, выставляя себя дураками перед всем залом!»
«Те, кто подменили документы, сами выставляют себя посмешищем.»
«Никто ничего не подменял!» — вспыхнула Оксана. — «Клянусь тебе: как только нам дадут место в детском саду, я снимусь с регистрации. Я даже напишу тебе расписку.»
«Пиши.»
«Что?»
«Заявление. Прямо сейчас.» Алена достала из сумки блокнот и ручку. «Дата, обязательство, подпись.»
Оксана с неуверенностью посмотрела на свекровь. Руслан прокашлялся.
«Алена, хватит этого цирка.»
«Это не цирк. Это документ.»
«Все равно заявление не имеет юридической силы», — сказала сотрудница за стеклом. — «Снять с регистрации можно только по заявлению или по решению суда.»
«Видишь!» — радостно сказала свекровь. — «Даже эта женщина говорит, что никаких бумаг не надо.»
«Она сказала обратное», — ответила Алена. — «Без согласия Оксаны могу снять её только через суд. Ты услышала то, что хотела услышать.»
Милана начала капризничать. Оксана взяла её на руки и покачала, и её лицо стало одновременно прекрасным и полным страдания — наигранное выражение.
«Ребёнок устал. Мы на ногах с семи утра.»
«Алена, подпиши», — тихо сказал Руслан. — «Люди смотрят.»
«Пусть смотрят.»
«Подпиши. Я сказал.»
Она повернулась к нему. Он стоял, держа дочь на руках, и в его глазах было раздражение человека, который просто устал стоять в очереди.
«Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.»
«Не скажу.»
Алена взяла ручку. Её подпись вышла кривой, почти неузнаваемой. Сотрудница поставила печать на бумаги, отдала квитанцию и назвала дату, когда документы будут готовы.
Снаружи свекровь сияла.
«Вот. Видишь? Что стоило тебе сделать это сразу? Полчаса.»
«Тридцать пять минут», — сказала Алена. — «Я засекала.»
«Ты ужасная», — рассмеялась свекровь, погрозив ей пальцем. — «Ужасная, но я тебя люблю.»
Оксана подошла и попыталась обнять её. Алена отстранилась.
«Не надо.»
«Как хочешь», — улыбнулась Оксана. — «Спасибо тебе всё равно. Ты даже не представляешь, что для нас сделала.»
«Начинаю догадываться», — ответила Алена.
Месяц пролетел быстро, как всегда бывает с плохими вещами до момента расплаты. Алена отметила дату на календаре и уже на следующий день позвонила Оксане. Оксана ответила сразу.
«Оксана, здравствуй. Это Алена. Месяц прошёл. Когда будем подавать заявление на снятие твоей регистрации?»
«Ой», — протянула Оксана. — «У нас проблема. В детском саду нет места.»
«Как это — нет места?»
«Есть очередь. Сказали, может быть осенью. Может быть зимой. Ты знаешь, как это бывает.»
«Нет, не знаю. Моя дочь попала в свою группу по обычной очереди, без всяких хитростей.»
“Тебе повезло,” холодно сказала Оксана.
“И что теперь будет?”
“Я остаюсь зарегистрированной, пока вопрос не решится.”
Алена сжала телефон так крепко, что пластик заскрипел.
“Мы договаривались на месяц.”
“Мы договорились, что я снимусь с регистрации, когда мы найдем жилье. И я это сделаю.”
“Ты сказала в тот же день.”
“Я много чего говорила,” в голосе Оксаны появилась сталь. “Слушай, не истери. Я тебе не мешаю. Я не живу в твоей квартире, у тебя стоят счетчики. Почему ты так заводишься?”
“Ты постоянно прописана в моей квартире. Это не просто строка в базе данных. Это даёт тебе право пользоваться имуществом.”
“Не начинай мне читать лекции о правах,” усмехнулась Оксана. “Я в этом лучше тебя разбираюсь. Между прочим, я знаю юриста.”
“Прекрасно. Тогда ты поймёшь иск, когда получишь его.”
“Иск?” Оксана даже рассмеялась. “Ты серьёзно? У меня там прописан несовершеннолетний ребёнок. Ты знаешь, как суды относятся к детям? Никто меня не выпишет до зимы. А если начнёшь мне надоедать — я пожалуюсь в опеку, что мешаешь ребёнку получить место в саду. Пусть приходят и смотрят, как ты живёшь.”
“И что именно ты им расскажешь?”
“Ты меня услышала,” резко сказала Оксана. “Кстати, у тебя в коридоре стоит шкаф с инструментами. Острые металлические предметы. Опека такое любит.”
Алена опустила телефон и несколько секунд смотрела в стену. Потом позвонила свекрови.
“Галина Андреевна. Ваша протеже отказывается выписываться.”
“Ну и что?” спокойно ответила она. “Я же говорила, что это может занять больше времени.”
“Ты говорила — месяц. Максимум два.”
“Алена, не будь мелочной. У ребёнка до сих пор нет места в саду.”
“Она угрожает опекой.”
“Ну, наверное, ты её до этого довела,” вздохнула свекровь. “Ты кого угодно сведёшь с ума. Не умеешь разговаривать с людьми по-человечески. Всё должна расписывать по пунктам.”
“Ты на её стороне? Против меня?”
“Я на стороне правды.”
“Правда в том, что меня обманули прямо при тебе,” сказала Алена. “С твоего одобрения. Ты стояла рядом и говорила, что это ‘просто формальность’.”
“Послушай,” голос свекрови стал сухим и резким. “Ты унаследовала квартиру от бабушки, сидишь в ней как сова, которая охраняет гнездо, трясёшься за каждый квадратный сантиметр. Люди друг другу помогают. А ты только считаешь. Бессердечная и жадная — вот ты кто.”
“Запомни эти слова,” сказала Алена. “Когда-нибудь я тебе их верну. С процентами.”
В тот вечер она положила перед Русланом распечатку — выписку о регистрации, переписку с Оксаной, расчёты дополнительных коммунальных платежей. Он всё прочитал молча, дважды провёл рукой по затылку.
“Она правда так сказала? Про опеку?”
“Дословно. И про шкаф с инструментами тоже.”
“Это подло.”
“Это стратегия,” — сказала Алена, села напротив него. “Теперь посчитаем. Два зарегистрированных человека — это плата за вывоз мусора, за обслуживание, все начисляется по числу зарегистрированных. Минимум двенадцать тысяч рублей в год из нашего кармана.”
“Забудь про деньги.”
“Нет, не забывай. Но это не главное,” — согласилась она. “Главное, что у нее есть право заселиться. Она может прийти со своими вещами, с мужем, с кем угодно, и я не смогу отказать ей во входе. Полиция скажет, что она прописана, значит, имеет право.”
Руслан отодвинул бумаги.
“Я поговорю с ней.”
“Поговори с ней. Но сначала скажи мне одну вещь.”
“Что?”
“Кто из нас параноик?”
Он не ответил. Встал, походил по комнате, взял телефон и ушёл в коридор. Разговор длился четыре минуты. Он вернулся с видом человека, которого только что вежливо и профессионально поставили на место.
“Ну?”
“Она сказала, что будет говорить только с владельцем. И если я позвоню ей ещё раз, она зафиксирует это как домогательство.”
“Зафиксирует,” — повторила Алена. “Хорошее слово. Прямо из нашего параноидального словаря.”
Адвокат, Артём Вадимович, принимал клиентов в тесном офисе на втором этаже над булочной. Он выслушал историю и перебил лишь однажды, чтобы уточнить дату заявления. Потом откинулся на спинку стула.
“Ситуация неприятная, но не безвыходная. Вы — собственник, квартиру приобрели до брака. Она вам не родственница, не член семьи, общего хозяйства не ведёте, и фактически в квартиру она не заезжала.”
“Нет, не заезжала,” — подтвердила Алена.
“Это помогает. Прописка без фактического проживания — это формальность. На этом мы и сделаем акцент.”
“А ребёнок?”
“Ребёнок идёт за матерью. Если выпишем мать, выпишется и дочь. Но суд будет смотреть, есть ли у них другое жильё. Вот там нам и нужны факты.”
“У её матери дом в Ольховке. Печку переделали, газ проведён.”
“Отлично,” — записал адвокат. “Выписка из реестра собственности, справка от местной администрации, что дом пригоден для проживания, и желательно сведения о детском саде в деревне. Если есть места, это сильный аргумент.”
“Она собирается жаловаться в опеку.”
“Пусть жалуется,” — усмехнулся он. “Придут, посмотрят на вашу дочь, на группу, в которую она ходит, и уйдут. Чем вы, кстати, занимаетесь?”
“Я делаю протезы для животных. Мастерская прямо здесь, в квартире, в отдельной комнате, полностью оборудована.”
“Инструменты под замком?”
“Да.”
“Тогда сфотографируйте замок. Мелочь, но может пригодиться.”
Иск подали в среду. В четверг пришла Галина Андреевна — без торта, без роз, без кролика. Она зашла, не поздоровавшись, и остановилась посреди комнаты.
“Вы подали в суд.”
“Да.”
“Против девушки с ребёнком.”
“Против женщины, которая меня обманула.”
«Ты позоришь нашу семью», — медленно сказала свекровь. «Зинаида посмотрела мне в глаза и сказала: ‘Твоя сноха — крыса.’ Я больше не могу смотреть ей в лицо. Я прожила на одной улице с этой женщиной тридцать лет. Наши дачные участки рядом.»
«Переезжай на другой участок.»
«Ты—!» ахнула свекровь. «Руслан! Руслан, иди сюда. Слушай меня внимательно. Выбирай: либо она со своими исками, либо я. Я тебе родная. Она — просто женщина с бумажкой о том, что у неё есть квартира.»
Руслан стоял в дверях. Он был бледен и очень спокоен. Алёна хорошо знала это состояние: так он выглядел, когда вся партия продукции выходила бракованной, и у него была одна минута на решение.
«Я на стороне жены.»
Мать моргнула.
«Что?»
«Я на стороне жены», — повторил он громче. «И на стороне дочери. Это я привёл Оксану в нашу квартиру, так что я и буду этим заниматься. Ты сама меня об этом попросила. Ты сказала: ‘один месяц’. Ты меня подставила.»
«Я тебя подставила? Я тебя родила!»
«Ты правда это сделала. Спасибо», — он не отвёл взгляд. «И ты воспитала меня так, что тридцать четыре года я не мог тебе отказать. Сейчас учусь.»
«Вот так вот», — мать схватила пальто. «У меня больше нет сына. И нет внучки.»
«Внучка у вас есть», — сказала Алёна. «Она играет у себя в комнате. Если хотите, попрощайтесь. Только объясните ей, почему решили вычеркнуть её из своей жизни.»
Свекровь распахнула дверь и вышла. Долго на лестнице не слышно было шагов — она стояла снаружи, ожидая, что кто-то выбежит за ней.
Никто не побежал.
Слушание назначили через три месяца. Зал суда был маленьким, а судья — строгая женщина с ровным голосом. Оксана пришла в том же кремовом пальто, с папкой документов и выражением кроткой страдальчицы.
«Ваша честь, у меня с дочерью больше нет, куда идти», — сказала она. «Я одна, муж меня оставил, помощи нет. Истец требует лишить ребёнка единственной прописки. Это противоречит интересам несовершеннолетней.»
«Вы проживали по адресу прописки?» — спросила судья.
«Я… иногда заходила.»
«Вы там ночевали?»
«Я заходила.»
«Вы там что-то храните?»
«Нет.»
«У вас есть ключи?»
Пауза.
«Нет.»
Артём Вадимович встал.
«Ваша честь, ответчица так и не переехала в это помещение. Прописка была чисто формальной, что подтверждается её же показаниями. При этом у матери ответчицы, Зинаиды Марковны, есть жилой дом в деревне Ольховка, пригодный для круглогодичного проживания. В доме есть газ и водопровод. Справка из местной администрации предоставлена.»
«Это дом моей мамы, не мой!» — воскликнула Оксана.
«Вы её дочь», спокойно сказал адвокат. «И вы можете зарегистрироваться там с согласия владельца. Кроме того, в Ольховке работает детский сад с доступными местами. Соответствующая справка также была предоставлена. Хочу также отметить, что за последние одиннадцать месяцев ответчица ни разу не попыталась встать на очередь где-либо ещё.»
«Это неправда!»
«Ваша честь, ответчица не предоставила никаких документов, доказывающих обратное.»
Представитель опеки, молодой человек, высказался коротко: права ребёнка не нарушаются; у матери есть возможность прописать дочь по месту жительства бабушки; условия там подходящие; проведена проверка, акт прилагается.
Оксана повернулась к залу. Галина Андреевна сидела прямо в третьем ряду, сжатые губы.
«Галина Андреевна! Скажите им! Это вы меня попросили! Это вы сказали—»
Судья постучала ручкой.
«Сядьте.»
Решение огласили через сорок минут.
Иск был удовлетворён. Оксану признали не приобретшей право пользования жилым помещением. Мать и дочь подлежали снятию с регистрационного учёта.
В коридоре Оксана шла быстро, каблуки стучали, она говорила по телефону на ходу.
«Всё хорошо. Есть и другие варианты.»
У выхода её догнала свекровь.
«Оксаночка, подожди, я…»
«Оставь меня в покое», — бросила Оксана через плечо. «Ты мне всё обещала, а не сделала ничего.»
Галина Андреевна резко развернулась и направилась к Алёне, как трамвай без тормозов.
«Рада теперь? Ты меня опозорила. Перед всей улицей, всей дачной компанией. Зинаида со мной больше не разговаривает. Из-за тебя. Из-за твоей жадности!»
«Из-за твоей лжи», — ответила Алёна. «Ты пообещала другому человеку, используя мою квартиру. Не я.»
«Не хочу больше видеть ни тебя, ни его», — свекровь схватила сумочку. «Ни тебя, ни моего сына. Вы для меня оба мертвы.»
Она ушла. Руслан смотрел ей вслед и не сказал ни слова всю дорогу до машины.
Через месяц Алёна получила справку о снятии с регистрационного учёта. Тонкий листок, две строки, штамп.
Она положила его в ящик стола, закрыла и поняла, что не чувствует радости—только сухое удовлетворение, как будто наконец-то расплатилась с долгом.
С тех пор между ней и Русланом что-то встало, о чём они не говорили. Он больше с ней не спорил, но и не шутил, как раньше. Она перестала рассказывать ему о своих рабочих заказах. Правильные решения тоже меняют людей—и не всегда к лучшему.
Потом позвонила соседка свекрови.
Галина Андреевна прописала Оксану у себя в квартире.
Временно.
На шесть месяцев.
Из принципа—чтобы доказать, что она «человек, а не крыса».
«Она сумасшедшая», — сказал Руслан, повесив трубку. «Совсем сумасшедшая.»
«Она гордая», поправила его Алёна. «Это дороже стоит.»
Через одиннадцать дней Оксана приехала в квартиру Галины Андреевны с двумя чемоданами, дочерью и мужчиной—тем самым мужем, который якобы навсегда её бросил.
Это был крепкий мужчина в кепке с ящиком для инструментов, и первое, что он сделал,—начал измерять коридор рулеткой.
«Куда ты собралась?» закричала свекровь. «Куда?!»
«Домой», ответила Оксана. «Я здесь прописана. Забыла?»
«Он не прописан!»
«Это мой муж. Он пришёл ко мне в гости. Надолго.»
Галина Андреевна вытолкала их на лестничную площадку, захлопнула дверь и в тот же вечер вызвала слесаря. Замок заменили на новый, с тремя ригелями.
На следующее утро Оксана стояла у двери и громко заявляла—так, чтобы слышал весь дом,—что пожилая женщина незаконно не пускает её в жильё и что она собирается написать заявление в полицию.
Свекровь позвонила сыну в семь утра.
«Руслан. Помоги. Они на площадке. Говорят, что я должна их впустить.»
«По закону, да», ответил он. «Она там прописана.»
«Тогда сделай что-нибудь!»
«А что я должен делать? Это было твоё решение. Ты сама её зарегистрировала. Подавай в суд на выселение.»
«В суд?» ахнула мать. «Ты мне предлагаешь идти в суд? После всего?»
«Именно после всего», сказал Руслан. «Нужен телефон адвоката? Он хороший. Проверенный. Мы уже это прошли с ним. Хотя тогда меня называли эгоистом, а мою жену — крысой.»
«Ты жестокий.»
«Я научен», ответил он и повесил трубку.
Алёна слушала у двери своей мастерской, в руке у неё был протезный сустав. Ева сидела на полу и играла с розовым кроликом—единственным, что осталось от всей истории.
«Ты собираешься туда?» спросила она.
«Нет», покачал головой Руслан. «Пусть сама разбирается. Иначе она никогда не поймёт.»
«Я вроде бы должна радоваться», сказала Алёна. «Но почему-то злюсь.»
«Я тоже.»
Скандал у двери свекрови шёл уже третий день.
Соседи дважды вызывали участкового. Оксана с мужем поставили на площадке раскладной стул и объявили, что будут сидеть там, пока их не впустят.
Галина Андреевна никому не открывала.
